Leaderboard

Здрасьте ) Женский труп Это было примерно в 2010 году, а может быть, и ещё раньше. В одной из дежурных частей зазвонил телефон. – Дежурная лейтенант милиции Сидоренко слушает. Что случилось? – Труп случился. – Адрес? Что за труп? Кто обнаружил? – Да какой адрес? Речка Сетунь. В речке – труп. – Вы из Москвы или из области звоните? – Из Москвы. – Какой район? Какая улица рядом? – Витебская улица. Тут тётка мёртвая в реке. Пришлите кого-нибудь. И раздались гудки: ту-ту-ту-ту... Потом была ещё пара звонков от других людей. Мол, в Сетуни плавает труп женщины, примите меры. Опытным путём было выяснено, что предполагаемый труп плавает где-то в зоне ответственности отделения милиции района Очаково, и через несколько минут оттуда выехала дежурная группа во главе с оперуполномоченным Агулянским Николаем Алексеевичем. Добрались до речки, съехали к берегу. Хотя в данном случае «речка» – это всего лишь громкое название. В ширину метра полтора-два. Спокойное, ну очень неторопливое течение. Берега, заросшие по пояс крапивой. Возле автомобильного моста, где речка немного расширялась метров до четырёх, действительно плавало тело – крупная женщина в ослепительно жёлтом купальнике. Руки и ноги были разведены в стороны. Лицо держалось над поверхностью воды. Глаза были плотно закрыты. – Может, она живая? – спросил стажёр Шурик, глядя на тело, мерно покачивающееся на воде. – Вряд ли, – снисходительно ответил Агулянский. – Видишь, на теле уже трупные пятна появились? На шее и на руках. – Вижу, – кивнул Шурик. – Ну что, будем вытаскивать? – Погоди вытаскивать, – произнёс Николай Алексеевич, затем повернулся к водителю Юрке Павлову, стоящему у машины, и спросил: – Ты не помнишь, наша территория где заканчивается? Не под этим ли мостом? – Как раз под ним, – ответил водитель, прикуривая сигарету. – До вот этой улицы наша территория, а по другую сторону – можайских. Мост – часть улицы. Соответственно, за мостом уже не наша территория. Но я могу путаться. Может, в штаб позвонить и уточнить? – Позвони, дорогой, позвони, – улыбнулся Агулянский. – Уточни, чтобы мы чужую работу не сделали. Павлов сел в машину, достал рацию и спросил о границах участка. Рация подумала, подумала и подтвердила, что да, после моста идёт территория Можайского района. – Тогда ждём, ждём, – сказал Николай Алексеевич. – Самое трудное, но в то же время самое важное в профессии милиционера – это ждать. Однако с ожиданием возникла проблема: труп зацепился за какую-то ветку у самого моста и остановился. – Что делать? – спросил Шурик у старшего товарища. – Надо палкой её протолкнуть, – грызя ногти, ответил Агулянский. – Давай. Вон палка сухая валяется. Подойди к трупу поближе и толкни. – Там крапива, – опасливо сказал стажёр. – Так ты её палкой, крапиву-то, палкой, как в детстве, – посоветовал Агулянский, – а я потом тебя подстрахую, за ремень подержу. Шурик вздохнул, взял толстый дрын и принялся расчищать им тропинку в кустах крапивы. Потом Агулянский взял товарища сзади за ремень, и они вот так вот, парочкой, подошли к самой воде. Стажёр вытянул палку, держа её обеими руками и намереваясь отцепить тело от ветки, но вдруг его правая нога поехала по скользкому грунту. Он ойкнул и сел на пятую точку, увлекая за собой Николая Алексеевича. Они грохнулись сначала в крапиву, а потом свалились в речку. Кряхтя и матерясь, оба снова выбрались на берег. Руки у них были в красных пятнах от крапивы, обувь и одежда стали мокрыми и грязными. Мужчины сняли ботинки и штаны. Сердобольный Павлов дал Агулянскому треники, валявшиеся в багажнике. Шурик остался в трусах. Он оглянулся и спросил: – А тело где? И правда, тела женщины нигде не наблюдалось. – Вы когда грохнулись, труп отцепило волной и под мост занесло, – пояснил водитель. – Он, наверное, уже на той стороне выплывает. – Пошли, – скомандовал Агулянский и полез на насыпь. За ним последовали Юра и Шурик. Вылезли на дорогу. Одновременно, не сговариваясь, показали кулак автолюбителю на «опеле», громко просигналившему колоритной троице. Перебежали на другую сторону. Сверху было видно, что тело действительно миновало мост и теперь мирно плавало в небольшой заводи, медленно вращаясь против часовой стрелки. – Звони в можайский отдел МВД, – скомандовал Николай Алексеевич. – Пусть приезжают за утопленницей. Павлов достал телефон и позвонил. Долго с кем-то пререкался и шутил. Потом плюнул и повесил трубку. – Ща приедут, – сообщил он и полез за очередной сигаретой. – А мы можем сваливать? – обрадовался Шурик. – Куда сваливать? – охладил пыл юнца Николай Алексеевич. – Я же говорил уже, что самое главное качество милиционера – это умение ждать. Ждём коллег из соседнего района. А то мы уедем, а они наш труп, то есть уже их, обратно к нам отбуксируют. Из можайского приехали через полчаса. Это были водитель Александр Сыроваткин и старший лейтенант Алексей Николаевич Якимчук, как две капли воды похожий на своего коллегу Агулянского – такой же полноватый, с пивным животиком и абсолютно лысой головой. – А чё это вы такие красивые и одновременно грустные? – поинтересовался Якимчук. – Да наприсылают тут стажёров... – туманно ответил Агулянский. Якимчук подошёл к кромке воды, насколько позволяла ему крапива, задумчиво почесал затылок и спросил: – А она точно мёртвая? – У неё трупные пятна вон по всему телу, – ответил Шурик. – Да тут не криминал, – добавил Агулянский. – Скорее всего, самоубийство или по неосторожности. Надо просто вытащить её и осмотреть. – Я в воду не полезу, у меня простата, – заявил Сыроваткин. – У всех простата, – сказал Якимчук, подумал и с надеждой спросил у очаковских: – Поможете достать? С меня стакан. – Бутылка! – тут же откликнулся Агулянский. – Пьём вместе, – выдвинул новое условие Якимчук. – Само собой, – согласился Николай Алексеевич и скомандовал: – Шурик, слазь с товарищем в речку. Помоги вытащить утопленницу. – Да я даже не пью, – попробовал возразить стажёр. Тогда Агулянский назидательно проговорил: – Второе главное качество милиционера – не перечить старшим по званию и беспрекословно выполнять приказы. Так что лезь в воду. Тебе даже раздеваться не надо. Шурик вздохнул, снял рубашку и принялся расчищать от крапивы путь к воде. Якимчук тоже неторопливо разделся, аккуратно сложил вещи на берегу и первым ступил в воду. За ним пошёл Шурик. Они оба встали по разные стороны от тела. Вода доходила им до пояса. Где-то наверху пели птицы и шумели проезжающие машины. – Воняет-то от неё как! Дышать невозможно, – пробурчал Якимчук. – Стажёр, хватай эту бабу за волосы. К берегу отбуксируем, а потом и на сушу затащим. – От неё перегаром несёт за версту, – сказал непьющий Шурик и наклонился к лицу утопленницы. – Бухая, небось, в воду полезла и захлебнулась. В этот момент покойница вдруг открыла глаза. – Мама... – сказал стажёр и инстинктивно схватил её за лиф купальника. Женщина поморгала и встала на ноги. В результате её «воскрешения» могучая волна смыла стоящих рядом милиционеров. У Шурика в руках остался верх купальника. Перед мужчинами на мгновение явилась репродукция знаменитой картины Боттичелли «Рождение Венеры», но только в современной интерпретации. «Новорождённая», обнаружив, что она частично оголена, в точности как на картине закрыла одной рукой жёлтые плавки, а другой попыталась прикрыть свои могучие груди. – Извращенцы! – заорала она трубным голосом, и на этом всё её сходство с мифическим персонажем закончилось. – Говнюк малолетний! Отдохнуть честной женщине не дадут! – Мама! – запищал Шурик и как ошпаренный выскочил на берег. – Одежду верни, скотина! – орала новоиспечённая Венера. Стажёр вздрогнул и бросил лиф в речку. Лиф попал на голову остолбеневшего Якимчука. Дама повернулась к нему и одной рукой сорвала с его головы жёлтый кусок материи. Потом, немного подумав, другой рукой почти без замаха врезала Якимчуку в лицо. Тот, несмотря на комплекцию, картинно взмахнул руками, выпрыгнув от удара из воды почти до колен, и рухнул в речку. – Мы при исполнении! Женщина, остановитесь! – заорал с берега очнувшийся от ступора Агулянский. – Идите вы все в задницу! – огрызнулась женщина и добавила ещё несколько предложений, от которых даже у видавших всякое милиционеров покраснели уши. Она развернулась, гигантским прыжком выбралась на противоположный берег и скрылась в кустах. – Женщина, вернитесь! – закричал Агулянский. Из кустов послышался всё тот же мат и пожелания всем милиционерам Москвы и их родственникам скорейшей и очень болезненной расправы. – Да хрен с ней! Старлея спасайте! – вдруг завопил Сыроваткин. – Она его в нокдаун отправила! Агулянский, срывая с себя треники, ринулся в воду. Вслед за ним, скуля от страха, последовал Шурик. Вдвоём они вытащили Якимчука на сушу, где к ним подоспела помощь в виде двух водителей служебных автомобилей. Алексею Николаевичу сделали искусственное дыхание и на всякий случай непрямой массаж сердца. Якимчук очнулся. Вся правая сторона лица у него была синяя, а глаз – красный. – Где я? – спросил он. – За что меня так? Вдруг откуда-то сверху раздалось: – Так где покойник-то? Это приехала труповозка, загодя вызванная Сыроваткиным. – Оно убежало, – икая, ответил Шурик. – Куда убежало? – удивился санитар. – Туда, – стажёр махнул рукой в сторону Можайского шоссе. – Оно пьяное, и у него трупные пятна по всему телу, даже на сосках. – Ты и соски умудрился разглядеть? – удивился Агулянский. – Время замедлило свой бег, – пояснил Шурик. – Вы тут бухаете, что ли? – разозлился санитар. – Совсем оборзели! Бухают и людей от работы отрывают! – О, надо выпить, стресс снять, – вдруг предложил Юра Павлов. Но стресс снять не удалось, так как обе группы вызвало к себе начальство Западного округа. Руководство посмотрело на внешний вид своих сотрудников и задало один-единственный вопрос: – А где труп? – Убежал, товарищ полковник! – хором ответили сотрудники. – Врёте вы всё, – строго сказало начальство. – У нас есть свидетели, которые утверждают, что видели труп и видели, как вы пытались его сбагрить друг другу. – Никак нет! – так же хором, не сговариваясь, ответили милиционеры. – С волчьими билетами из милиции вылетите! – пообещало руководство и отправило сотрудников писать объяснительные. Потом два месяца управление собственной безопасности изучало дело об убежавшем трупе, устраивало очные ставки и просило рассказать, куда доблестные милиционеры зарыли тело женщины. Но всё впустую. Тело так и не нашли. Да ладно тело – не нашли и саму женщину. Непонятно было, откуда она взялась в речке Сетуни и куда потом убежала. Всем участникам этого загадочного события объявили выговоры, которые после переименования милиции в полицию были аннулированы.

Объясните иностранцам, почему утренник – это мероприятие, дневник – тетрадь, вечерник – студент, а ночник – лампа.

- Дорогой дневник. Мне не описать ту боль и унижение…

не знаю, сюда или в юмор, но это разрыв ))))) ЖАРГОННО-СЛАВЯНСКИЙ РАЗГОВОРНИКЪ: ∙ Cool story bro — Хладенъ сказъ твой, бояринъ; ∙ Facepalm — Челодлань, Лицеладоніе, Ликоприкладство ∙ For great justice — Заради Страшного суда /Б/ожія ∙ GTFO — Изыди ∙ Just for lulz — Токмо смѣху ради, Единой потѣхи для ∙ LOL — СВГ (Смѣюсь вельми гласно) ∙ Sad but true — Скорбно, да истинно ∙ Tits or GTFO — Перси али изыди ∙ Анон доставляет — Невѣдомый доставляше ∙ Анонимус доставил — Незнамокто принесе ∙ Аффтар жжот — Писарь возжегаше ∙ Бан — Исторженіе во тьму внѣшнюю ∙ Банхаммер — Мечъ-кладенецъ ∙ Битард — /Б/обыль, /Б/ирюкъ ∙ Большой пиздец — Свѣтопреставленіе ∙ Бомбила — Ямщикъ ∙ Быдло — Чернь, Сбродъ, Смердъ, Холопъ ∙ Быдло детектед — Смерд явленный! Зрю чернь набѣгающу! ∙ Быстро, решительно! — Борзо, пребуйно! ∙ Ваш пост огорчает негров — Печалитъ араповъ писаніе твое ∙ Вещества — Зелья дурманныя ∙ Взять и уебать — Яти да зѣло поразити ∙ Все пидорасы, а я — д’Артаньян — Содомиты окрестъ, азъ же единъ Добрыня Никитичъ есмь ∙ Гипножаба — Лягва прельстива ∙ Гот — Отрокъ блѣдноликій ∙ Граммарнаци — Лютый писарь, Грамотей-опричникъ ∙ Задрот — Одержимецъ, рукоблудецъ ∙ Имиджборда — Срамная доска ∙ ИМХО — Нижайше полагаю ∙ Интерфейс — Междумордіе ∙ КГ/АМ — Сіе твореніе смердитъ, а писарь — охальникъ ∙ Копипаста — Канонъ ∙ Креведко - Пучинный тараканъ ∙ Малолетний долбоёб — Чадо-безтолочь, Дѣтище умомъ скудное, Недоросль ∙ Манул — Котъ-Баюнъ ∙ Маньяк — Писюкатый злодѣюка, Злыдень писюнявый ∙ Мат — Глаголы нелѣпые, словеса срамныя ∙ Моар! — Паче! ∙ Мотиватор — Сподвигатель ∙ Нанотехнологии — Чудеса диковинныя, на заморскій манеръ сотворённыя Царёмъ да боярами-слабоумцами казнокрадства ради. ∙ Например — Яко аще ∙ Ниасилил — Вельми буквицъ, не превозмогъ ∙ Ня — Любо, Премило ∙ Ололо на башорг! — Огого, в болота поганыя! ∙ Офисный планктон — Подьячий, Козявка приказная, Людишки посадскiя ∙ Пацталом — Возхохоташе подъ лавкою ∙ Реквестировать — Испрошать, Бить челомъ ∙ Респект — Исполать, Благодать во устнехъ твоихъ да будетъ! ∙ C блекджеком и шлюхами — Съ зернію и прелесницами ∙ Слоупок — Звѣрь-тугодумъ, Звѣрушка неспѣшна, Неспѣшунъ, Тварь зѣло медленная ∙ Сфейлил — Бѣсъ попуталъ ∙ Тред доставил — Нить зѣло веселяща ∙ Тролль — Лѣшій, Всеядецъ, Смутьянъ, Прелестникъ, Червословъ, Хулитель, Глумецъ, Тварь навья, Подстрекатель къ раздору ∙ Троллфейс — рожа ехидная ∙ УГ — Калъ безрадостный ∙ Хикки — Пустынникъ, Затворникъ, Нелюдимъ ∙ Холивар — Усобица ретивая, Ярое копій преломленіе, Сѣча свѦщѣна ∙ Хороший, годный — Благій, лѣпый ∙ Школота — Отроча, Дѣтва неразумная, Дите безштанное ∙ Эмо — Слезливецъ ∙ Эпично — Былинно

Время другое, а игры политиков все те же

Хорошо в Праге! Кто уехал после COVID-19 и не узнают место.

семен два провода сжимая у трансформатора лежит и не встаёт наверно просто не зарядился до конца

Одесса, Привоз: - Мадам, сколько стоит ваша курица? - Сорок гривен. - А так, шоб я не думал за вас плохо?

Хотелось бы взглянуть на этот праздник. Очередь к столам или как придется? Можно ли взять с собой подручные средства? Ну результат забавы - сколько госпитализировано и т.п. Или у них все серенько, без огонька?

Из космоса видно, что весь остров в кокаине». Трамп доказал, что Гренландией правят наркокартели и неонацисты

Письмо жене "Дорогая, ненаглядная моя супружница, Дашет Егоровна! Посылаю тебе поклон от бела лица до сырой земли. Теперича тебя уведомляю, что у меня в жилах бежит не мужицкая кровья, а ахвицерская и теперича тебя нельзя звать Дашкою — надо Дашет Егоровною, мы теперича из телегентных людей. Посылаю тебе 500 рублей, что получил за спасение жизни ахвицерской. Купи себе шифоньеру с зеркалой и часы с птичкою, на дверь повесь драплю, а на окошки тюльную занавеску с фабричной клеймою. Свиней в хату не приваживай и сама с ними не вожжайся. Найми себе бабу, а величай её горничною. Справь себе костюму модную с прорежами внизу, чтобы было видно подвязки и сшей себе шубу волосами на улицу и зови её монтою. Купи себе шляпу с пушинками и разные там модила, ещё сходи к дядьке Захарке и спроси его, чтобы покрасил тебе волосы в рыжий цвет, как у Прохоровой кобылы. Да смотри не ослухайся, не то разводную отребую, со мной теперь не шуткуй, я не тот, что давеча. Пудру сыпь себе на морду, как фря телегентная. Сходи к сапожнику, пусть сделает тебе на ноги каблуки с тюфелями и ходи задом виляй. Продай мою гармонию и купи себе рояль с пианиной, поставь в правом углу, где телёнок стоял. Ладони три дикалоном, чтоб воняло, как от телегентных людей. Ногти мажь маникюрою, в носу пальцами не ковыряй, а купи себе костяную палочку. Не сморкай в подол, зубы чисть не пальцем, а щёточкой с порошком. Ещё купи себе ведро со шлангом, повесь его над койкою. Всякие разговоры говори с кумплиментою и рот здорово не раззявай. Обрежь до колен мои чёрные штаны, обшей снизу кружавчиками,носи по праздникам. Чулки носи на подтяжках, знай себе цену, не оскорбляй самолюбию. Как с кем полаешься, падай припадкою на землю и лежи, пока воду на кожу не нальют. До ветру в сарай не ходи, а купи себе ведёрко с белой оправою и держи его под койкою. На нашего кобеля сшей папажу, надень цепь и ходи с ним гулять, как столичная прелестница. В гости ходи с радикюлею и зонтою. С деревенскими бабами не вожжайся, а водись с ахвицерскими бабами. Вот и весь мой сказ. Не ослухайся. С тем досвиданьица, твой муж, денщик его величества, 325 Воронежского полка, Свинцов Данила. 1812 год." (С)

уснула зайка в новой шубке родного зайца приобняв и только жаба спать не может всё давит зайцу на кадык сажусь за стол из трупа дуба ем рыб тела пью кровь лозы вдыхаю дым умерших листьев так наслаждаюсь жизнью я сынишка на листе рисует деревья солнышко траву малевич смотрит удручённо ну вот в кого такой дебил

Министерство культуры. Утро. Министр входит в приемную и видит, что у секретарши истерика, и сотрудники отпаивают ее валерьянкой. Министр: — Изольда Павловна, что случилось? Секретарша, всхлипывая и заикаясь: — Я... Я тридцать лет работаю в министерстве и тридцать лет жду этого звонка! Сегодня прихожу на работу, телефон звонит, я поднимаю трубку и слышу: «Алло, это прачечная?» — Ну и что вы?? — А я... я… я растерялась!!

Залез Иван на табуретку А тут приходит Дед мороз Пришлось спеть песенку про зиму А с суицидом подождать

Владимир Путин указом от 3 сентября присвоил М. Шуфутинскому звание народного артиста я думал, прикол, но нет, правда! это, конечно, прям браво ))))

Глядя на то, что происходит вокруг, стоит лишь добавить фразу “вопреки здравому смыслу” — и всё становится пугающе логичным.

- Сегодня на улице пасмурно, а люди улыбаются. - Может Телеграм заработал или кто из депутатов помер? Это ты в Телеге такой смелый, а ты попробуй то же самое в MAXe написать!

Думаю не очень клюнут, надо чтобы забыли хорошенько, а тут ещё очевидцев полно. У меня тетя, моя крестная, ставила воду, сын ее смеялся все ...надо водку ставить, а ты скупердяйничаешь, водой из-под крана хочешь отделаться, поэтому и не действует)))

Александр Наумов написал стих в ответ на фразу Лаймы Вайкуле о том, что Пугачева «находится у каждого русского в культурном коде». Из чего мы все сделаны, русские? Что в моём отразилось народе? Что от предков досталось в нагрузку мне, В потайном генетическом коде? Я рождён под Калиною красною, Я сказаньями полон былинными, Очарован Поляною Ясною, И чудесными добрыми фильмами. Там, где в бой старики собираются, Где Москва, что не верит слезам, И Судьба, что с иронией парится, И ещё Белорусский вокзал. Я заполнен напевами Брюсова, Я пронизан серебрянным веком. Перестал после первой закусывать, Как увидел "Судьбу человека". Разукрашен картинами Шишкина, Разрисован я весь Айвазовским. И поёт во мне дивная Зыкина, И играет великий Чайковский. Я пропитан весь детскими книгами - Маршаком, Михалковым, Чуковским. И воспитан такими кумирами, Как Гагарин, Чуйков, Рокоссовкий. В моём коде есть Пушкин и Лермонтов, В нём Есенин, Бажов и Островский, Лев Толстой и Шукшин несомненно там, И конечно Владимир Высоцкий. В нём вся наша хоккейная сборная, Николай Николаевич Озеров. "Современник", и "Малая Бронная", И балет "Лебединое озеро". Есть во мне Пискарёвское кладбище, Ленинградская школьница Таня. Там "Катюша" несётся над Ладогой, И гремит баритон Левитана. Нет во мне Пугачёвой и Галкина, Макаревича нет, не взыщите. И конечно же чопорной Вайкуле, Вы во мне и в себе не ищите. У кого нет ни чести, ни совести, Кому русским постыдно назваться, Суждено на краю своей пропасти Одному позабытым скитаться. Мы ж останемся верными прадедам, Мы - такие, не лучше, не хуже. Навсегда, и в печали и в радости, Сохраним этот код в наших душах. Не понять ни британцу, ни шведу, Отчего мы так страшно сильны, В чём величие нашей Победы, И бессмертие нашей страны...

Вспоминаются слова из песни. Давай, давай, наяривай.

Ура, перошки :). придут бывало на могилку селяне к местному врачу да поминальную поставят мочу олег схватил петра за шею и сыплет в ноздри натрий хлор олег вапще оригинален как лор гусь белый к бабке возвратился почти что цел и невредим и на груди медаль светилась за рим

Ленка. Познакомились мы на танцах. На обычных деревенских танцульках. Под магнитофон и цветомузыку. Это был 1984 год. Или 85-й. Не помню. Нас было трое друзей: я, Женька и Игорь. И мы пришли на танцы в эту деревеньку под Серпуховым. Потому что там жила Женькина подружка. Пришли, выяснили отношения с местными пацанами, распили с ними бутылку красного и остались на танцы. Познакомились с Ленкой. Она была весёлая и бесшабашная. И после танцев притащила нашу троицу к себе домой. Потому что на автобус мы опоздали, и потому что её мать была в командировке. Чинно-благородно попили на кухне чаю. Потом Ленка расстелила нам необъятный диван в большой комнате. А сама отправилась в мамину спальню. По пути шепнув мне: приходи, покувыркаемся. Естественно, как только мои друзья захрапели, я прокрался в соседнюю комнату и… мы покувыркались. Ленка была хоть и неопытной, но ненасытной и выносливой. И очень привязчивой. Понеслась у нас любовь. Я на выходных приезжал к ней в деревню и иногда оставался ночевать. Когда матери не было дома. Но обычно Ленка после школы садилась на автобус и ехала в Серпухов. Там добиралась ко мне домой, и мы кувыркались. Я учился на последнем курсе техникума. И так получилось, что снимал комнату в частном доме. И жил в этом доме один. Хозяйка, старенькая-престаренькая старушка, которая несколько лет назад пустила молодого студента жить в пустующую комнату, умерла. И её наследники решили, что пусть уж я доживу в доме до окончания учёбы. Заодно и присмотрю за недвижимостью. — Только баб в дом не водить, — строго приказали мне родственники. — Ни за что, — честно ответил я. И через месяц познакомился с Ленкой. Она приезжала ко мне в четвёртом часу дня. Врывалась в дом, обнимала и, заглядывая в глаза, тянула: покувыркаааааемся? И мы кувыркались. Потом она собиралась, бежала на последний семичасовой автобус, чтобы на следующий день вновь появиться на пороге со своим извечным вопросом. В выходные она оставалась на ночь. Поначалу мне это очень нравилось. Секс каждый день для студента в то время — мечта. Но проблема заключалась в том, что я был не просто студент, а бедный студент. И мой обед обычно состоял из батона белого хлеба и чая. И калорий для сексуальных утех мне уже через пару недель стало катастрофически не хватать. Мне постоянно хотелось жрать, и уже не хотелось кувыркаться. Точнее, хотелось, но сначала было бы неплохо пожрать. Но Ленка этого не замечала. Она приезжала, как электричка, строго по расписанию, и, глядя на меня своими ****скими глазами, тянула: покувыркаааааемся? И я, глядя в её глаза, соглашался. Ну как тут можно было отказать? Всё это продолжалось до одного зимнего вечера, когда Ленка обнаружила, что у нас есть в запасе минут 40, и предложила покувыркаться ещё раз. Но тут я не выдержал. Холодным и решительным тоном я сказал: нет. И потом популярно объяснил, почему нет. Рассказал про белый хлеб, про последний килограмм картошки в подвале и про постоянное чувство голода. Ленка, не перебивая, внимательно меня выслушала. — Я всё поняла, — сказала она просто и чмокнула меня в щёчку, — я тогда побежала, мне к подруге надо заскочить перед автобусом. А завтра суббота. И она упорхнула, оставив меня одного. Помахав ручкой на прощанье. Если честно, я даже обрадовался. Мой истощённый организм требовал отдыха, а учёба требовала немного внимания хотя бы к основным предметам. И ещё были друзья, с которыми я тоже хотел встречаться. Поэтому первое, что я сделал, это сбегал к ближайшей телефонной будке и пригласил двоих приятелей на завтрашний вечер в гости. Чай попить и на гитаре поиграть. Насладиться чисто мужской компанией, так сказать. Но насладиться мне не пришлось. На следующий день в обычное время на пороге появилась Ленка. В руках она держала два баула. Отодвинув меня в сторону, она прошагала на кухню и вытащила на божий свет кастрюлю и несколько свёртков. Затем она разогрела мне борщ, пожарила котлеты и заставила всё это съесть. И я съел. И попросил добавки. И получил её. Я сидел на кухне, гладил свой раздувшийся живот и глупо улыбался. — А компооот? — протянул, кривляясь. — Да, да, сейчас, — Ленка нырнула в баул, вытащила из его недр термос и налила что-то в кружку. Это что-то было компотом. Настоящим компотом. С дымком. Из сухофруктов. Я обалдел. Я пил этот компот и прощал Ленке всё. Её глупость, её рассказы про своих деревенских подруг, её неуёмную тягу к сексу. Я отпускал ей все грехи. Я был сыт и счастлив. И Ленка это поняла. Она подошла ко мне, поцеловала и протянула знакомое: покувыркаааааемся? — Ща компот допью и пойдём, — пообещал я. Я был готов с ней кувыркаться хоть всю ночь. Тем более, судя по всему, она на ночь и оставалась. Но только мы разделись в моей спаленке, как в окно раздался требовательный стук. Пришли мои два друга, Игорь и Мирон. Пить чай и играть на гитаре, которую я в то время пытался освоить. Пришлось открыть. Ребята расселись на кухне. Ленка тут же организовала им остатки борща и по котлете. Они жадно набросились на еду. Они были тоже студентами. Но у них не было Ленки. — Кушайте, пацаны, — сыто бубнил я, поглаживая Ленкину острую коленку. А она глядела на меня и молча спрашивала: а как же покувыркаемся? Взгляд был красноречивее любых слов. — Вы это, — сказал я, — как поешьте, гитару настройте пока и прошлый урок повторите. А мне надо с Леной кое о чём переговорить. А вы пока поиграйте. Игорёк, ты говорил, новые песни «Машины времени» разучил. И я нырнул с Ленкой в спальню. Она прижалась ко мне и жарко зашептала: — Какой ты молодец, а то я уже вся мокрая… И мы начали кувыркаться. При этом Ленка, как обычно, полностью отключилась от окружающего мира. Было такое впечатление, что все её чувства концентрировались только в одном месте, всё остальное её не интересовало. И, естественно, она не услышала, что вместо блатных аккордов за стенкой просто бессистемно перебирают струны. Но это заметил я. Выглянул из-под одеяла и увидел, что в щели между дверью и стенкой блестит чей-то глаз. Чей именно — Игорька или Мирона — понять было невозможно. К этому глазу скоро присоединился ещё один. Гитара что-то всхлипывала за дверью, а глаза блестели в темноте. — Вот сволочи, — возмутился я, — совсем оборзели. Ну, я вам сейчас устрою… И я устроил. — Жарко мне, Леночка, — прошептал я и сбросил одеяло… Когда я минут через двадцать, кутаясь в халат, вернулся на кухню, моим глазам предстала следующая картина. Бедная гитара валялась в углу с оборванной третьей струной. Рядом с ней валялся табурет. Два моих друга сидели почему-то на полу с красными физиономиями. По физиономиям тёк пот. Первым очнулся Игорёк. — Мне пора. Уроки надо сделать, — пробормотал он и ринулся на улицу. — Так ведь завтра выходные, — попробовал остановить я его. — Много задали, — оттолкнул меня Игорь и, надевая на ходу пальто, захлопнул дверь. Мирон продержался минут десять. Он доел борщ, выпил чай. Но когда в комнате появилась Ленка, удовлетворённо позёвывая, он тоже не выдержал. Сослался на внезапно заболевших родственников и отбыл. Отбыл боком, стараясь прикрыть раздувшиеся в районе паха штаны. — Чего это они? — удивилась Лена. — Решили не мешать нам, — ответил я, скрыв истинную причину их бегства, — друзья у меня деликатные до ужаса. — Классные у тебя они, — улыбнулась Ленка и добавила: — Покувыркаааааемся? Кувыркались мы ещё около месяца. Сценарий был один и тот же. Ленка приезжала с торбами. Накрывала на стол, кормила меня. Потом мы занимались сексом. Потом я провожал её на автобус и, умиротворённый, шёл делать уроки или читать книжку. И, в принципе, мне это нравилось. Единственный минус был в том, что нас объединял только секс. Больше ничего. Ни поговорить, ни фильм посмотреть, ни музыку послушать. Она ничем не интересовалась. Вообще. И я заскучал с ней. Хотя сытая жизнь радовала. И регулярный секс тоже радовал. Но было скучно. Наступала весна, и хотелось любви и взаимопонимания. И я решил порвать с Ленкой. На выходных. Но предварительно сводить её в кино. Тогда как раз в прокат вышел фильм «Любовь и голуби». На него-то я её и пригласил. Пошли на дневной сеанс. Народу было немного. Билеты, как обычно, взяли на последний ряд. И это была главная моя ошибка. Как только погас свет, Ленка начала приставать ко мне. Лезла целоваться и обниматься. Весь фильм. Отличный фильм, который, однако, я с тех пор на дух не переношу. И всё из-за Ленки. После сеанса на улице перед кинотеатром я это всё ей и высказал. Что в мире есть много интересного, кроме кувырканий. И что готовит она отлично, но мне нужно ещё что-то для души. Что именно нужно, я не смог толком сформулировать, но Ленка меня поняла. Она заплакала. Поплакала несколько минут, стоя передо мной, уставшим и растерянным. Затем вытерла слёзы, чмокнула в ухо и убежала на автобус. — Не провожай, — крикнула. И уехала. А я остался. Перешёл опять на чай с булкой. Занялся более плотно учёбой. Как-никак был последний год моего обучения в техникуме. Наступало время написания диплома. И я решил совместить это самое написание с работой. Устроился на центральный телеграф разносчиком телеграмм. Работа была непыльная. И, как выяснилось, весьма денежная. Обычно развозить телеграммы отправляли на прикомандированных к телеграфу такси. Каждый день дежурило две или три машины. А посылали отвозить не одну телеграмму, а сразу пачку, по маршруту. И по нормам на каждую телеграмму отводилось 11 минут на доставку. Я был молод и скор, и поэтому развозил все телеграммы в рекордные сроки, сокращая нормативы в два, а иногда и в три раза. Оставшееся время мы с водителем тратила на то, чтобы подвозить пассажиров. Плату за проезд, естественно, брали себе, поделив пополам. У меня появились деньги. Чай с булкой ушёл в прошлое. Я стал нормально питаться. Мой диплом за скромную плату прилежно писали и чертили две симпатичные тетеньки из конструкторского отдела местного радиоаппаратостроительного завода. Благодаря тому что я разносил телеграммы, проблем со знакомствами с девушками я не испытывал. Наступил месяц май. Я сидел на пассажирском сиденье Волги, припаркованной около центрального телеграфа, и ждал, когда мне сформируют заказ из кучи телеграмм. Чтобы мы не мотались туда-сюда из-за одной-двух телеграмм, нам обычно подбирали их штук 10—20 в одном районе. И мы с таксистом уматывали часа на три развозить этот пакет поздравлений, извещений о смерти, признаний в любви и просьбах о деньгах. Стояла жара. Окна в машине были опущены, передние двери открыты. Водитель такси, Василий, разбитной и весёлый мужик лет 30, был сегодня немногословен. — Случилось чё? — спросил я Василия. — Уху, — отозвался он. — Чего? — Да так, глупость одна, — протянул Василий, — любовницу вчера потерял. А классная была… — Умерла? — удивился я. — Бог с тобой, тьфу-тьфу-тьфу, — сплюнул Вася, — ты как скажешь тоже, студент. Жива-здорова. — Ну а что тогда? — не отставал я. — Да длинная история, — сказал Василий, — я сам ещё в шоке от произошедшего. Так перед любимой женщиной опростоволоситься. — Время у нас есть, полно, давай рассказывай, — я был заинтригован, — тем более все живы и здоровы. Колись. И Василий не торопясь, подыскивая слова и переживая каждый момент, рассказал, что с ним произошло накануне. А накануне была отличная погода, и его любовница, разведённая и одинокая девушка Маргарита, решила поклеить новые обои в своей комнате гостиничного типа. Обои были чехословацкие, и достала она их по большому блату. Василий, как истинный джентльмен, решил ей с этим делом помочь. Отправив жену и детей на дачу, он с утра мотнулся на рынок, купил зелени, баранины, бутылочку молдавского вина. Затем приехал, развёл в тазике клейстер и принялся клеить обои. Маргарита хлопотала на кухне, изредка помогая Васе в поклейке обоев. За два часа управились. Комната преобразилась. Василий аккуратно сложил обрезки, вылил остатки клея и помог с сервировкой стола. Блюдо с дымящейся бараниной стояло посередине журнального столика. Рядом лежали нарезанный лук, кинза и петрушка. На отдельной тарелке расположились красные помидоры и маленькие колючие огурчики. И над всем этим возвышалась бутылка «Букета Молдавии». Помыли руки. Сели. Поели. Выпили по одной. За ремонт. И за чехословацкие обои. Вино было какого-то подозрительного вкуса. И совсем без букета. Ну да ладно. Главное — это закуска. Поели ещё. Выпили. На брудершафт. Поцеловались. Ещё выпили. Поцеловались. Прям на диване занялись любовью. Было здорово. Светлая красивая комната. Хорошая еда. И рядом Василий. Заботливый и нежный. Маргарита расслабилась. Откинулась на диванные подушки, потянулась и… пукнула. Жутко от этого засмущалась. Покраснела вся. Ну как так — ремонт, любовник, только что обалденный секс, и вдруг пук. Видимо, вино скисло. Василий, видя смущение подруги, решил её подбодрить. — Да разве так пукают? — засмеялся он. — Это не пук даже, а так, ни о чём. Вот как надо пукать. И Василий, подняв правую ногу, поднатужился и пукнул. Но хорошая еда и прокисшее вино сыграли с ним злую шутку. — Понимаешь, — рассказывал он мне, — до потолка уделал. А обои такие больше не купишь. Нету их в магазине. Не говоря уже о запахе. Ну и говно со стены соскребать — удовольствие то ещё. Она-то мне, конечно, помогла. Но когда я домой уходил, то по взгляду понял, что всё. Женщины не прощают засранцев. Я корчился от смеха на сиденье, стараясь громко не смеяться. Было жалко Васю. И было смешно. Особенно, когда я бросал взгляды на грустную Васину физиономию. Он был расстроен до глубины души. И искренне переживал. Я отсмеялся. Успокоился. Из телеграфа позвали. Я вылез из машины. И тут увидел в начале улицы знакомую фигурку. Ленка. С каким-то парнем. Выше меня на две головы. Накачанный. Он шёл, приобняв Ленку, а Ленка ела мороженое. Я склонился к окну машины. — Вася, — попросил я его, — там моя бывшая. С каким-то фраером. Подыграй мне. Пожалуйста. Василий в знак согласия прикрыл глаза. Я мгновенно залетел в здание в отдел доставки. На столе меня ждала приличная стопка телеграмм с вложенными в них извещениями. Тётя Катя попыталась мне рассказать, куда чего везти, но я отмахнулся. Не первый раз и не маленький. Справлюсь. Спустился к выходу. Вовремя. Неторопливой походкой вышел из здания. Кивнул оторопевшей Ленке. Подошёл к такси. Чёрт. Пачка телеграмм в руке была ни к селу ни к городу. Положил её на крышу машины. Василий предупредительно открыл передо мной дверь. Ленка сделала вид, что ей в туфельку попал камешек. Её спутник бестолково топтался рядом, не понимая, что происходит. — Вадим Николаевич, куда едем? — громко спросил Василий. — В центральный ресторан обедать или на Оку, может быть. Погода располагает. Я помедлил. Ленка ожесточённо искала в своих туфлях несуществующие камешки. Василий с непроницаемым лицом ждал моего решения. Качок держал в руке Ленкино тающее мороженое. В небе светило солнце и пели птицы. — А поехали в Москву, — изрёк я, наконец, — по магазинам прошвырнусь. Заодно и пообедаем. Сел в машину. Василий захлопнул за мной дверцу и трусцой вернулся на место водителя. Я выставил в открытое окошко локоть и откинулся в кресле. Ленка стояла в одной туфле, качок пытался спасти остатки мороженого и свои штаны, к которым это самое мороженое старалось прилипнуть. — Гони. Взвизгнули покрышки, и машина ринулась вперёд. Над улицей вспорхнули белыми птицами 22 телеграммы и 22 извещения к ним. Листопад в мае — из телеграмм, которые я оставил на крыше Волги и про которые тут же забыл. Проехав несколько метров, Василий ударил по тормозам. Весь квартал за нами был усыпан белыми листочками. Я на негнущихся ногах вылез из машины и бросился подбирать телеграммы. Где-то далеко смеялась Ленка. Нашёл все 22 телеграммы и почти все извещения, кроме одного. Сбегал обратно на телеграф, попросил тётю Катю выписать новое. Выписала, глянув на меня с жалостью. Свидетелями моего позора было всё отделение. Сел в машину. Сказал Василию ближайший адрес. — Ну что, пукнул? — хмыкнул он. — Чего? — не понял я. — Пукнул перед девушкой? — засмеялся Василий. — Аха, — я улыбнулся, — уж пёрнул так пёрнул. Прям как ты вчера. Гони, Василий. Мы и так опаздываем. И мы погнали развозить телеграммы. Развезли все. Настроение у обоих постепенно улучшилось, хотя я и выслушал пару упрёков в том, что долго их развожу. Приехали в последний адрес. Новостройка. Лифт, как обычно, по закону подлости, не работает. Бегом поднялся на девятый этаж. Дверь открыла молодая и симпатичная девушка. Лет 17—18. Голубые глаза, русые волосы. — Аникина Елена. Это вы? Вам телеграмма. Распишитесь. — Да, это я. Спасибо. Она расписалась на извещении и протянула мне ручку. Я в ответ поздравительную телеграмму. От родителей. Из квартиры вкусно пахло. — Девушка, на улице жарко очень, — сказал я, — у вас попить не найдётся? А то так есть хочется, что аж переночевать негде. — Сейчас принесу, — засмеялась она, да вы проходите, не стойте в дверях. — Вадим, — представился я, переступив порог. — Лена, — ответила она. — Я знаю. Я же вам телеграмму принёс… Вот так я познакомился с еще одной Ленкой. Но это уже совсем другая история…

3 часть Весна заканчивалась. Тёплая погода располагала к состоянию неги и лени. Не хотелось ни с кем сражаться и бороться, поэтому я ограничился тем, что принёс Кошкоедовой заявление, где просил предоставить мне документы бухгалтерского учёта за прошлый и нынешний годы. Однако документов я так и не увидел, а Катя, отработав две недели, уволилась и уехала за МКАД, в жилой район «Переделкино Ближнее», где только что приобрела квартирку. Кац в домовом чате рвал и метал. Он призывал на мою голову всяческие беды и обвинял меня в том, что я затравил бедную девушку, которая верой и правдой служила нашему дому последние восемь лет. Вместо Кошкоедовой на должность бухгалтера пришла Елена Сергеевна Суровкина – женщина лет шестидесяти с копной огненно-рыжих волос. В отличие от Катерины она работала всего три дня в неделю: по понедельникам, средам и пятницам. Но буквально на второй день своей трудовой деятельности, вникая в дела ТСЖ, она отложила в сторону компьютерную мышь, вышла из диспетчерской, закурила, глубоко затянулась и произнесла: «Это пи***ц, товарищи. Полный пи***ц!» Выяснилось, что последние три года бухгалтерский учёт не вёлся. Отчёты сдавались, но это были цифры, взятые из пустоты, то есть из головы Кошкоедовой. Кроме того, обслуживающему персоналу, в первую очередь Кате, ежемесячно выплачивались премии. Так, в январе этого года она получила сто тысяч в качестве новогоднего подарка. Но главное было не это. Всплыла афера с беспроцентным кредитом, который ТСЖ получило от Иноземцева (одного из жильцов дома) для ремонта стилобата. В договоре чёрным по белому было напечатано, что кредит беспроцентный, но по устной договорённости между Кошкоедовой и данным жильцом ТСЖ должно было выплачивать ему семь процентов годовых. Однако вместо выплат процентов Катя согласилась не брать с Иноземцева квартплату, и поэтому он с начала действия договора свою жилплощадь не оплачивал. Узнав об этом, Кац запаниковал и назначил внеочередное собрание собственников дома. Там предполагалось заслушать доклады нового бухгалтера и председателя ТСЖ, обсудить вопрос о закрытии салона красоты, принадлежащего Жанне, и произвести перевыборы одного из членов правления. На собрание пришло примерно столько же человек, сколько присутствовало и при моём свержении в конце марта. Да и люди были почти всё те же. Битый час в красках, с заламыванием рук и трагическими взвизгиваниями, Кац говорил о коварной Кошкоедовой и о том, как она подставила ТСЖ. В итоге получалось, будто это именно он её уволил. – Так а что с договором? – поинтересовался кто-то из присутствующих. – Что в результате решили? Самуил Иванович набрал в лёгкие побольше воздуха и в течение получаса живописно рассказывал, как он вначале не хотел, но потом всё-таки созвонился с Иноземцевым и выдвинул ему ультиматум, что тот начинает платить за квартиру, а о процентах по кредиту забывает. – Выходит, вы кинули человека? – спросил жилец, задавший вопрос о договоре. – Выходит, что кинули, – устало кивнул Кац. – Иноземцев расстроился, но в итоге согласился с моими требованиями. – Ну как тут не расстраиваться? – подал я голос со своего места. – Хотел на налогах сэкономить, а тут обломали по полной. – Я вам права говорить не давал! – закричал Самуил Иванович. – Кстати, следующий вопрос – это выведение из членов правления Фёдорова и выборы другого человека вместо него. – Так это меня из правления выводят? – изумился я и добавил: – Товарищи, ну это уже перебор. Буквально два месяца назад меня из председателей убрали, а теперь и из правления. Побойтесь Бога! Ну нельзя же так часто человека свергать. Это негуманно. Народ загалдел. Почему-то многие думали, что Кац хотел сам уйти из председателей, а тут оказалось, что никуда уходить он и не собирался. – Вы пропускаете заседания правления! Вы прогульщик! – закричал он мне. – Я болел вирусной инфекцией и тоской по Родине, – огрызнулся я. – Вы же и так на Родине, – удивилась сидевшая рядом со мной блондинка. – Поэтому и тоскую, – пояснил я. – А второй раз почему вы на заседание не пришли? – возмущался Самуил Иванович. – Один раз болели, а второй раз чего? – Я был на Большой Лубянке, дом двадцать, – ответил я. – У меня там была встреча. – Мне этот адрес ни о чём не говорит, – Кац стукнул кулаком по столу. – Перестаньте нас дурачить! – Это адрес Федеральной Службы Безопасности, – негромко сказал всё тот же жилец. – Здравствуйте, коллега, – помахал я ему рукой. Он мило улыбнулся мне в ответ. Все как-то вдруг успокоились и решили мой вывод из членов правления даже не рассматривать, а перешли к вопросу о салоне Жанны. – Клиентки проникают в него со стороны двора, – начал рассказывать уже заметно уставший Самуил Иванович. – И некоторые жильцы недовольны тем, что эти женщины вместо посещения салона красоты ходят по двору, курят и разговаривают по телефону. – Кто именно недоволен? – перебила его Жанна. – Фамилии у этих недовольных есть? – Есть, но мы вам их не дадим. Эти собственники квартир нашего дома пожелали остаться неизвестными, – внезапно оживился Кац. – Предлагаю закрыть проход клиенток салона через двор. – Тогда я вместо него открою винный магазин или рюмочную! – рассвирепела Жанна. – От этих ресничек и ногтей всё равно прибыли мало, а вот от алкоголя, говорят, очень хорошие доходы можно иметь. Народ опять зашумел. Одни поддерживали Жанну, другие – Самуила Ивановича. Я дождался, когда шум немного стих, поднялся со своего места и крикнул: – Правильное решение, товарищ Кац! Совершенно с вами согласен! Голоса смолкли. Кац, склонив голову набок, смотрел с недоверием в мою сторону. Жанна, открыв рот от изумления, тоже уставилась на меня. Я продолжал: – Надо закрыть проход через двор этим очень симпатичным женщинам. Нечего им тут шастать. Закрыть и не пускать! А когда закроем, Жанна подаст на ТСЖ в суд, и мы вместо платы за воду и тепло будем выплачивать ей неустойку. ТСЖ наше обанкротится, и кто-то наконец наведёт здесь порядок. Самуил Иванович сплюнул и негромко выругался. Жанна и ещё несколько человек захлопали. Я поклонился и уселся на своё место. После недолгих дебатов, больше похожих на перебранку, данный вопрос решили не рассматривать и на голосование не ставить. Пришла очередь выступать нашему новому главному бухгалтеру. Елена Сергеевна встала и, немного волнуясь, поведала нам то, о чём я говорил ещё в марте: всё плохо, фонд заработной платы завышен, деньги тратятся бесконтрольно. В конце своей речи она добавила: – Кроме этого, в нарушение закона, работникам ТСЖ выплачивались премии. Так, Кошкоедова каждый год получала по сто тысяч рублей, а за организацию общего собрания – двадцать тысяч. – Фантастика, – прошептал я. – Мало того что она народ взбаламутила, чтобы меня с должности председателя сняли, так она ещё за это и деньги получила. Кто-то из присутствующих спросил Суровкину, не много ли квартплаты мы платим. – Я бы не сказала, что много, – задумчиво произнесла Елена Сергеевна. – Вы тратите не много, а безумно много. Я такие цифры в первый раз за свою практику вижу. – На этом наше собрание считаю закрытым, – перебил её Кац. – Всем большое спасибо, что собрались! Народ загалдел и потянулся к выходу. Во дворе я попрощался с Жанной и другими знакомыми жильцами. Уже будучи у подъезда, я услышал, что меня окликнул Самуил Иванович. Подойдя ко мне, он сказал: – Нам надо поговорить. По душам. – Я сейчас не могу. Мне надо выпить, и желательно водки, – ответил я. – А я вот не могу выпить. У меня печень больная, – погрустнел Кац. – Только боржоми. – Везёт вам, вы не пьёте. Да вам это уже и не надо, – вздохнул я. – А мне приходится пить, чтобы не сойти с ума в этом бардаке. – Что вы имеете в виду? – насторожился Самуил Иванович. – Ну как же, – подмигнул я ему, – помните, у Цоя? «Мама, мы все тяжело больны. Мама, мы все сошли с ума». – Да при чём тут какой-то Цой? – поморщился Кац. – Надо поговорить. Давайте завтра, после обеда. – Хорошо, – ответил я и пошёл домой пить чешскую грушовицу. На следующий день, как и договаривались, мы встретились с Самуилом Ивановичем в диспетчерской. Он строго посмотрел на сотрудницу, которая сидела у телефона, после чего та понимающе кивнула и вышла. «Будет серьёзный разговор», – подумал я. Но в следующие полчаса говорил один лишь Кац. Он рассказал о строительстве и истории дома, о всех бывших председателях правления, о более или менее значимых проведённых здесь ремонтах. Прервать этот словесный понос удалось только тогда, когда он захотел пить и, налив из кулера прохладной воды, на секунду замолчал. Я посмотрел на часы и задумчиво произнёс: – Мне детей кормить надо. – Чем? – оторвался от стаканчика Самуил Иванович. – Грудью, – пошутил я. – Большое спасибо за подробную информацию о нашем доме, хотя она мне и не нужна. Вы меня зачем звали-то? – Да я вас позвал вот зачем, – он вытер мокрые губы рукавом пиджака и отставил стакан в сторону. – В общем, вы своими фельетонами обидели всё правление. Нам-то с Брызгловым всё равно, мы мужчины, а вот Наденька Дурова очень переживает по этому поводу. – Сила писательского искусства и заключается в том, чтобы люди переживали, – глубокомысленно сказал я. – Однако то, что написано пером, не вырубишь топором. – Не в этом дело, я не про топор сейчас, – скривился Кац. – Следующее заседание у нас будет в августе. Я думаю, что вам стоит извиниться перед членами правления. Я в этот момент могу выйти в коридор, чтобы вас не смущать. Вы извинитесь, а я за дверью подожду и потом войду. Он замолчал, ожидая моего ответа. Молчал и я, глядя на него. У этого 76-летнего мужчины было некрасивое одутловатое лицо, на котором отпечаталась вся его жизнь, мясистые губы и нос с торчащими из обеих ноздрей волосами. Вскоре он спросил: – Ну, что скажете? – А вы не хотите передо мной извиниться? – в свою очередь поинтересовался я. – А мне-то за что извиняться? – совершенно искренне удивился собеседник. – Да вы в домовом чате как только меня не оскорбляли, какими только эпитетами не награждали! – усмехнулся я. – Вы всё выдумываете, – ответил Самуил Иванович. – Ничего я не писал. И члены правления тоже. – Ага, – кивнул я. – А не эти ли милые члены правления с подачи Кошкоедовой устроили мне травлю? Вы на предыдущем собрании обещали мне лицо набить, а та же Дурова обвинила меня в желании развала ТСЖ. – Не было этого, – упрямо повторил Кац. На мгновенье мне показалось, что передо мной стоит не старик, а трёхлетний избалованный мальчик. Я сказал: – Я хотел бы получить кассовый отчёт и выписки из банка за январь этого года, ну и тот самый беспроцентный договор с Иноземцевым. – Нет, ничего я вам не дам, – тут же сообщил Самуил Иванович. – Почему? Вы же сами мне написали официальный ответ, что я могу ознакомиться с документацией по ТСЖ в любое удобное время, – напомнил я. – Потому что там конфиденциальная информация, там данные людей, – ответил Кац. – Очень интересно... – протянул я. – Тогда я завтра официально сделаю запрос Елене Сергеевне о том, что хотел бы получить интересующую меня информацию и готов подписать документ о неразглашении. – Пишите на имя главного бухгалтера Коротколапова Ивана Самуиловича, – глядя куда-то в сторону, сказал Кац. – Но я предупреждаю: по закону, мы ваше заявление будем рассматривать тридцать дней. – А кто такой Коротколапов? – удивился я. – Это племянник Елены Сергеевны. Он у нас оформлен главбухом, – пояснил собеседник. – А почему она сама не оформлена надлежащим образом? – поинтересовался я, испытывая странное чувство дежавю. – Она на пенсии, – снисходительно сообщил Самуил Иванович. – Чтобы ей пенсию не уменьшили, вместо неё числится племянник. – То есть Суровкина, по сути, посторонний человек в ТСЖ, имеет бесконтрольный доступ к конфиденциальной информации, а я, член правления, не имею? – потрясённо произнёс я. – Я вам ничего не дам, и не просите, – поджав свои мясистые губы, прошипел Кац. – Вы лучше подумайте о том, чтобы извиниться перед членами правления. Вам с ними жить в одном доме. – Мама, мы все тяжело больны. Мама, мы все сошли с ума, – фальшиво пропел я и пошёл домой. Там я спросил у любимой жены: – У нас грушовица ещё осталась? – Нет, ты вчера всё выпил, – ответила Леночка и добавила: – Ты ещё хотел за водкой сходить, но уснул. – Устал, вот и уснул, – я достал из кухонного шкафа кружку и налил в неё заварку. – Обойдусь безалкогольными напитками. Мы сели на кухне и принялись чаёвничать. Дети в гостиной смотрели мультики. – Как прошёл разговор с нынешним председателем? – поинтересовалась жена. – В тёплой и дружественной обстановке, – доложил я. – По результатам разговора я понял несколько важных вещей. – Каких? – спросила Леночка. – Самое главное, я понял, почему в России так много пьют, – сообщил я. – Потому что на трезвую голову весь этот сюр принять очень сложно. Я рассказал жене о нашем разговоре с Кацем. – Коротколапов? – переспросила она. – Коротколапов, – подтвердил я. – Интересно, а какая будет фамилия у следующего главбуха? – задумчиво произнесла Леночка. – Но ничего, скоро узнаем. – А с чего ты взяла, что следующий главбух будет скоро? – уточнил я. – Вон Кошкоедова восемь лет продержалась. – Я тебя знаю, – рассмеялась жена. – Я тебя очень хорошо знаю.