Шестой

Про весну. Музыка и исполнение Юлия Пивень. Слова мои. https://band.link/W3c9s

В книге хеппи энд. А в действительности я уже дошёл до Верховного суда. Как то мне непонятно, почему мне, трезвому, адекватному человеку полтора года нельзя посещать культурно -массовые мероприятия, выезжать за пределы Московской области и ночевать только дома, с 22-00 до 7-00. И заведения, где разливают спиртное, то же нельзя посещать )

Ша, пацаны. Пьесня. Про любов. Про последнюю любов. Исполняет афтор. https://band.link/RsHYK

А вот и четвёртая часть, в которой в художественной форме рассказано, почему мне впаяли полтора года ограничения свободы ) Председатель-4 Заседание правления было назначено на 17 августа. Как обычно, в диспетчерской. Примерно полчаса Кац рассказывал, как начисляется коммунальная плата. Потом ещё столько же длился разговор о том, как правильно отремонтировать облупленный фасад здания. Тут я отложил смартфон и принялся слушать. Дело в том, что после дождей у меня отсырела стена в гостиной. То же самое произошло ещё в нескольких квартирах. Создавалось впечатление, что стены дома сделаны из картона. Самуил Иванович со знанием дела рассказывал о цементе и красках, сыпал терминами и названиями строительных материалов. – Я уже и со знакомыми строителями договорился, – сообщил он. – Есть у меня одна бригада из Дагестана. Дорого берут, но зато качественно делают. – Так когда начнём ремонт? – первой не выдержала Жанна. – У нас денег на это нет, – вздохнул Кац, – нам до конца года кредит надо отдать. – А чего мы тогда всё это обсуждаем? – подал я голос из своего угла. – А вы, Фёдоров, совсем ничего не делаете! Совсем ничего! – внезапно завёлся Самуил Иванович. – Только сидите и в телефон пялитесь! – А давайте ему задание дадим, и пусть покажет, что он умеет, – предложил Брызглов. – Давайте. Я, как пионер, всегда готов к трудным и ответственным заданиям, – откликнулся я. – Напишите правила прохода и проезда по двору дома, – сказал Иван Иванович, – а то у нас там шастают все кому не лень. – Это камень в мой огород? – вспыхнула Жанна. – Напишу я вам эти правила, не переживайте, – согласился я. – К следующему нашему заседанию всё будет в лучшем виде. – Вот так и напишем в протоколе: «Поручить Фёдорову составить правила», – хищно улыбнулся Кац. – Составлю, – подтвердил я. – Но раз уж речь зашла о проезде по двору, то не могли бы вы, глубокоуважаемый пан председатель, рассказать, почему с владельцев припаркованных на ночь во дворе автомобилей собираются деньги, которые к тому же не проводятся через кассу, как я понял. – Собирать деньги с ночующих автомобилей было решено на общем собрании несколько лет назад, –вздохнув, ответил Самуил Иванович. – Да, деньги не учитываются в кассе, но они служат для различных дел, где нужна наличность. – А сколько денег собрано с начала года? Сколько и на что использовано? – поинтересовался я. – Немного, там копейки, – пояснил Кац. – Тысяч двадцать в месяц. – А куда потрачены? – допытывался я. – Насос для канализации надо было купить, – принялся перечислять Самуил Иванович. – Так он тысяч шестьдесят стоит, а мы его наличными за пятнадцать взяли. – А происхождением насоса не интересовались? – вкрадчиво спросил я. – Нам насос нужен, а не его происхождение, – огрызнулся Кац. – Сорок тыщ «Маяку» заплатили, – напомнил ему Брызглов. – Что за «Маяк»? – удивился я. – Компания-монополист, которая обеспечивает теплоснабжение нашего дома, – охотно пояснил Иван Иванович. – Каждую осень надо проходить проверку, иначе наш дом не подключат к отоплению. – А нельзя было оплатить её услуги безналом? Зачем огород городить? – уточнил я. – В то время, когда космические корабли бороздят небо... – Это не самому «Маяку», – перебил меня Брызглов, – это инженеру, который за наш дом отвечает и акт готовности к зиме подписывает. – Взятка, что ли? – сообразил я. – Да, взятка, – подтвердил мою догадку Кац. – Мы дали её, чтобы наши жильцы зимой не замёрзли. – Взятка? Вы серьёзно? Я не сплю? – ошарашенно повторял я. – Вы так спокойно об этом говорите... Жанна, ущипните меня, но только не больно. – Все дают, все, – принялся просвещать меня Брызглов. – Если не дашь, то тепла не получишь. Поэтому все платят, все дают. И мы не исключение. – Но это же взятка... – попробовал возразить я. – Вы незаконно собираете деньги с жильцов и даёте их в качестве взятки. Это совсем уже... – У меня времени мало, – прервала меня Наденька Дурова. – Я предлагаю перейти к последнему вопросу нашей повестки – «Разное». Так вот, я предлагаю выразить Фёдорову недоверие. Кто за? – В каком смысле недоверие? – удивилась Жанна. – В прямом! – огрызнулась Надежда. – Фёдоров только и делает, что устраивает скандалы на ровном месте и никакой работы не ведёт. То одно ему не так, то другое. Предлагаю выразить недоверие. Я за. И Дурова протянула свою прелестную ручку вверх. – Я тоже за, – поддержал её Кац. Брызглов воздержался. Жанна и я были против. Однако Самуил Иванович сказал: – Мой голос решающий. Правление выражает своё недоверие гражданину Фёдорову. – Я даже не знаю, как теперь смогу жить с этим клеймом, – всхлипнул я. – Вот! Он опять паясничает! – завопил внезапно рассвирепевший Кац. – Я вас вообще больше не буду на заседания звать! Мы вас не будем приглашать! – Как это? Я же член, – иронизировал я. – Как же вы без меня будете? Как вы без члена сможете проводить заседания правления? – Выйдите из помещения! Оно не ваше! – Самуил Иванович затряс головой, из его рта полетели брызги. – Между прочим, это общедомовая территория. С чего это вы меня отсюда выгоняете? – возразил я. – Выйдите! – продолжал орать Кац. – Охрану позовите, – посоветовал я. – Пусть они меня торжественно вынесут из помещения диспетчерской. – Прекратите! – закричала Жанна. – Что вы тут балаган устроили? – Я вообще никого не трогаю, – ответил я. – Это вот некоторые нервные граждане то свергают меня, то недоверие выражают. Я боюсь, что в следующий раз меня расстреляют. – Вы негодяй, – сказал внезапно успокоившийся Самуил Иванович. – А вы взяткодатель и самодур, – улыбнулся я ему. – Прекратите лыбиться! – крикнула Дурова. – Постоянно со своей улыбочкой! Смотреть тошно! – Я долго жил на Западе, а там все друг другу улыбаются, как придурки. Я ещё не привык скалить зубы и кричать на собеседников, но я работаю над этим, – пояснил я. – Всё! – Кац стукнул ладонью по столу. – Заседание правления ТСЖ «Ротонда» объявляю закрытым. Все свободны. Я встал и поднялся к себе в квартиру. – Ну что у вас там нового? – спросила меня жена. – Взятки дают деньгами, незаконно полученными с жителей дома, – задумчиво произнёс я. – Строителей своих хотят нанять для ремонта фасада. Дорого, но зато там все свои. – У нас наконец-то дом отремонтируют? – обрадовалась Леночка. – Нет. На ремонт нет денег, – ответил я. – Но они обсуждают, что если бы деньги были, то они бы фасад отремонтировали. Час обсуждали, как было бы хорошо, если бы имелись деньги. – Тебе не надоело сражаться с ветряными мельницами? Может, хватит? – жена подошла и потрепала меня по седой голове. – Да тут я сражаюсь даже не с мельницами, а с их тенью, – я сел на диван и потянулся. – А ведь я сюда не сражаться приехал, а жить. И да, мне всё это надоело. К тому же меня, в связи с утратой доверия, решили не пускать на заседания. – Вот и не ходи, – посоветовала Леночка. – Два часа там чёрт-те о чём говорите, а толку никакого. Лучше бы с детьми погулять сходил. – Вот и не пойду, – ответил я. – То есть с детьми пойду гулять, а в правление ни ногой. Только нервы себе мотать. Тем более меня туда и звать уже не будут. Тема с председательством закрыта навсегда и бесповоротно. Но одна пословица гласит: «Человек предполагает, а Бог располагает». Спустя полторы недели я шёл по двору нашего облупившегося дома и никого не трогал. Вдруг мне преградил путь какой-то мужчина: выше меня на голову, с заметным пивным животиком, всклокоченными волосами и небритой физиономией. Он сказал: – Здравствуйте, Вадим. А я вас по фотографии узнал. Меня зовут Андрей. – Очень приятно, – я протянул ему руку. – Вадим Фёдоров. Рад знакомству. – Я из шестьдесят седьмой квартиры. Моя фамилия Дуриков, – пожав мою руку, продолжил собеседник. – Очень приятно, – повторил я. Возникла неловкая пауза. Я хотел уже пойти дальше, но мужчина внезапно заговорил, дыхнув на меня перегаром: – Я тебе морду набью, мудила. – За что? – поинтересовался я. – Ты мою жену обидел. Ты про неё похабный рассказ написал. – А как её зовут? – уточнил я. – Надечка Дурова, – ответил Андрей. – Она даже плакала, когда твоё говно читала. И за это я тебе по морде дам. Он вынул из кармана пачку сигарет. Грязно матерясь, попытался достать одну, но она упала на асфальт. За ней полетела вторая. – А почему у вас с женой фамилии разные? – спросил я. – Она оставила себе девичью, – пояснил Дуриков, роняя третью сигарету. – Но дети записаны на мою. – Понятно, – кивнул я, развернулся и пошёл прочь. – Стой! Стоять, я сказал! – раздался крик за моей спиной. Я остановился. Повернулся. Андрей всё-таки достал одну из сигарет, засунул её себе в рот и продолжал орать: – Иди сюда! Я кому сказал? Иди сюда! – Зачем? – крикнул я в ответ. – У тебя зажигалка есть? Моя что-то не зажигается, – спокойно произнёс Дуриков. – Я не курю, – ответил я. – Иди сюда, скотина! Иди сюда, сволочь! Я тебе морду набью! – вновь перешёл на крик мужчина. – Вам надо, вот вы и идите, – сказал я и прибавил, когда тот, продолжая материться, приблизился ко мне: – Бейте. – Нет, я тебя бить не буду. Я тебя убью, – подумав, сообщил Андрей. – Хорошо, – поморщился я, – только убивайте быстрее, а то я есть хочу. Меня обед дома ждёт, а я тут время на вас трачу. – Я убью тебя, скотина! – гаркнул тот мне в ухо. – Бить не буду, потому что тебе шестьдесят лет, а я стариков не бью. – Вообще-то, мне всего пятьдесят шесть, – обиделся я. – А мне сорок! И я убью тебя, гада, – сообщил Дуриков и разразился длинной тирадой, состоящей из междометий и матерных слов. – Хорошо, – сказал я и, достав из кармана смартфон, уточнил: – А не могли бы вы всё это на камеру мне сказать? Про возраст и про убийство стариков. – Сука, – мужчина покосился на телефон, развернулся и быстро пошёл в сторону ворот. – Куда же вы? – закричал я. – Не надо скромничать! Расскажите всю правду на камеру! Но тот, внезапно потеряв ко мне всякий интерес, уже скрылся за углом дома. А я поехал в местное отделение МВД, где заполнил бланки заявления и объяснительной. Дежурный их внимательно прочитал и спросил: – Так из-за чего он вас грохнуть-то хочет? – Из-за литературы. Я написал произведение, и оно так сильно тронуло гражданина Дурикова, что он решил меня убить, – скромно пояснил я. – Типа Моцарта и Сальери, что ли? – пошутил дежурный. – Не, у тех пацанов тёрки из-за музыки были, а у нас чисто литературная тема. Из-за фельетона. Хотя хрен редьки не слаще. Примете меры? – Конечно, примем, – кивнул дежурный. – Вот вам квитанция, что заявление подано. Всего хорошего! – И вам не кашлять, – поблагодарил я его и отправился домой. Прошло два дня. В пятницу вечером, ровно в 21:10, я сел в свой автомобиль, припаркованный у дома, завёл двигатель и тут же услышал глухой удар по машине со стороны пассажира. Это был Дуриков. Я вылез, достал смартфон и включил камеру. Андрей, шатаясь, приблизился ко мне с вопросом: – Снимаешь? – Снимаю, – кивнул я. – Снимай-снимай, собачка. Тяф-тяф, сучка. Ты моя сучка, – сказал Дуриков и навалился на меня своим пивным пузом, видимо, намереваясь раздавить о мою же машину. Я оттолкнул его. Он возмутился: – Ты чего толкаешься? – Отойди от моего автомобиля, – попросил я. Но пьяный мужчина опять навалился на меня и, давя своим животом, произнёс: – Ударь меня. Ну, ударь меня. – Да не буду я тебя бить, – сказал я, одной рукой держа камеру, а другой отталкивая одуревшего от водки соседа. – Отойди от меня и от моей машины. – Китайское говно, – прокомментировал Дуриков, кивая на моё авто. – И ты говно. Он принялся обсуждать меня и моих родственников, вставляя через каждое не совсем приличное слово ещё более неприличное. Когда мне это надоело, я развернулся и быстро пошёл в диспетчерскую, благо находилась она в десяти шагах от моей машины. Там было тепло и уютно. За столом сидела дородная Раиса Григорьевна, старший диспетчер. На столе был разложен ужин этой могучей женщины: палка колбасы, половина буханки белого хлеба, шмат сала граммов на двести и зелень в отдельной тарелочке. – Вызовите полицию, – попросил я её. – Так у вас же свой телефон есть, – возразила она. – Он занят. Я на него снимаю Дурикова из шестьдесят седьмой квартиры. Он тут дебоширит, – пояснил я. В этот момент в диспетчерскую ворвался пьяный сосед по дому и закричал: – Ты куда от меня убегаешь, сучка моя? Тут тебе не Чехия! Это Россия! Тебя в Чехии, наверное, иммигранты пялили? Его иммигранты пялили. Глаза Раисы Григорьевны стали круглыми от изумления. – Прекратите говорить гадости, – попросил я его. – Я всё снимаю на видео. Вы представьте, если это увидят ваши дети. Да и женщина среди нас, хоть бы её постеснялись. – А чего прислугу стесняться? – рассмеялся Дуриков. – Дам ей денег, она раком станет и лаять начнёт. Тяф-тяф! – Вызовите полицию, – попросил я ещё раз потерявшую дар речи женщину. Повернувшись к ней, я увидел, что на столе между колбасой и хлебом лежит большой кухонный нож, которым до этого Раиса Григорьевна нарезала себе ужин. «Сейчас Дуриков увидит этот нож, схватит его и зарежет меня», – пронеслось у меня в мозгу. Я застыл, как парализованный, глядя на ножик, и именно в этот момент пропустил первый удар. Дуриков, устав материться и паясничать, врезал мне в левый висок. Я отлетел к стене, выронив телефон. Второй удар я заблокировал и ударил в ответ. Попал дебоширу в нос, из которого широким веером по комнате разбрызгалась кровь. Раиса Григорьевна взвизгнула и ласточкой выпорхнула за дверь. Дуриков взревел и ринулся на меня. Я же пригнулся и всем корпусом врезался в его пивной живот, стараясь вытолкать соперника из диспетчерской в коридор, подальше от стола с ножом. И мне это удалось. Правда, в процессе борьбы пьяный сосед стянул с меня куртку и майку. Он запнулся, пятясь назад, и грохнулся в коридоре на пол, держа в руках мою одежду. Пока он сражался с ней, я забрался на него, сел на грудь, ногами зажал его руки и заорал: – Вызовите полицию! – Слезь с меня, – пискнул где-то внизу соперник. – Вызовите полицию! – опять крикнул я и несколько раз ударил Дурикова по бицепсам, отбивая у него желание колотить меня по телу. Из-под головы соседа стала растекаться лужица крови. – Вызовите полицию и скорую! – вопил я. Дверь отворилась, и на пороге возник охранник. За ним маячила Наденька Дурова, стараясь разглядеть, что творится в этом тёмном коридоре. – Что вы тут делаете? – ошарашенно спросил охранник. – Звёзды разглядываем, – огрызнулся я. – Жаль, небо тучами заволокло. – Я убью тебя, сука! – заорал Дуриков. Раздался грохот. Это упала в обморок Надя. Потом прибежали какие-то люди. Я отпустил дебошира и сам вызвал полицию и скорую помощь. – Скорая для скольких человек? – спросили меня по телефону. – Для двух, – ответил я, разглядывая свой неестественно изогнутый мизинец на правой руке. Потом я поднялся домой, умылся и надел чистую майку. Коротенько рассказал жене, что произошло, и посмотрел в окно. Дуриков с окровавленным лицом бегал по двору с лопатой, крича, что он полковник ФСБ и всех поубивает, а кого не поубивает, того купит, потому что у него много денег. Следом за ним бегала Дурова и уговаривала мужа отдать лопату дворнику. – А говорили, что у нас приличный дом, – сказала мне Леночка. – Люди склонны врать. Все врут. Ещё доктор Хаус об этом говорил, – ответил я. Приехала полиция. Я спустился вниз. – Сержант Орлов, – представился дэпээсник. – Что тут у вас произошло? Я рассказал о происшествии. Меня посадили в машину и отвезли в отделение МВД «Кунцево». – Ах ты мразь такая! Человеку башку в двух местах пробил! Сядешь у нас! И надолго! – наорала на меня с порога дежурная – тощая, как таранка, дама с куцыми чёрными волосами, майор полиции. Я мило улыбнулся беснующейся фурии и попросил бланки. Написал заявление и объяснительную, сфотографировал их на смартфон и сел в предбаннике, нервно озираясь на открытую дверь в обезьянник. Было холодно и неуютно. Стало болеть всё тело, особенно те места, по которым прошлись кулаки Дурикова. Через час приехал следователь – мужчина средних лет, одетый в гражданское. Он представился: – Старший лейтенант Уткин. Пойдёмте, я возьму у вас показания. Мы поднялись на второй или третий этаж. Сели за стол. Уткин подвинул ко мне несколько бланков и сказал, зевая: – Вот тут и тут распишитесь, чтобы время не терять. Я потом заполню. А вы сейчас домой поедете. Я взял ручку, повертел ею в руке и произнёс: – Как-то в детстве один мальчик подписал чистые бланки, а на следующий день катался на велосипеде и упал. – И чё? – спросил следователь. – Упал и сломал себе шею. Хрясь! И пополам. Его мать так рыдала, так рыдала. Просто выла. Жуткое зрелище! – глядя прямо в глаза Уткину, сказал я. – Ладно, – следователь подвинул бланки к себе, – тогда сначала заполним. Кстати, какими видами спорта занимаетесь? – Третий юношеский у меня, – скромно сообщил я. – Правда, давно это было. Ещё в прошлом веке. – Бокс? Самбо? Карате? – заинтересовался Уткин. – Третий юношеский по гимнастике, – ответил я, – а в последнее время даже в спортзал не хожу. Как дети родились, не до спортзала стало. Следователь кивнул и стал записывать мои показания. Я прочитал и расписался. Мы спустились вниз. Он сдал меня дежурной и куда-то убежал. В предбаннике сидел изрядно помятый парнишка лет двадцати пяти, одетый в спортивный костюм и грязные кеды. На его лице красовались синяки и кровоподтёки. – Добрый вечер, – сказал я ему. – А вас-то за что загребли? – Да по дурости, – объяснил парень. – У меня был пистолет-зажигалка. Я им местных гопников попугал, а они ментов вызвали. – Гопники? В Кунцево? – удивился я. – А мне говорили, что это самый приличный район в Москве. – Все кругом врут, – потрогав вздувшуюся шишку на лбу, ответил незнакомец. – Это я уже понял, – произнёс я и присел рядом с ним. – А тебя... то есть вас за что? – спросил товарищ по несчастью. – Да я эфэсбэшнику голову проломил. Его увезли в реанимацию, а меня – на нары. – Ого, – парнишка аж привстал от удивления, потом пожал мне руку и сел обратно. – Уважаю. А за что пробили-то? – Не могу об этом говорить, подписку давал, – вздохнул я. В это время из дежурки выглянула черноволосая дама и, разглядывая какие-то бумаги, спросила: – Фёдоров, а где ты был до прошлого года? У нас на тебя вообще никаких данных нет. – Последние двадцать три года я проживал в Чешской Республике, – ответил я. – Ага, – кивнула дежурная и скрылась за дверью. – Фёдоров, может, поможешь мне? – подёргал меня за рукав парень. – Скажешь, что делать, а? Ты крутой, я смотрю. А я в «Вагнере» был. Недолго, полгода воевал. А тут что-то переклинило на гражданке. Кругом одни пидоры. С меня стакан, если чё. А? Я внимательно посмотрел на него и спросил: – Голова кружится? Такое впечатление, что тебя по асфальту мордой вниз волокли. – Не, не кружится, но болит здорово, – ответил незнакомец. – Я убегать от ментов стал, но они быстро бегают и меня догнали. Не стали стрелять. – Тогда зови дежурную и говори, что тебе требуется медицинская помощь, что тебя тошнит и кружится голова, – проинструктировал я. Парень так и сделал. Скорая приехала быстро. Его осмотрели и забрали в больницу с подозрением на сотрясение мозга. А я остался один. Примерно в два часа ночи в отделении появился офицер в сопровождении следователя Уткина. Выслушал доклад дежурной, подошёл ко мне и представился: – Заместитель начальника подполковник Пичугин. Что тут у вас произошло? – У нас произошёл спор на литературную тему, который закончился мордобитием, – ответил я. – Уже интересно, – склонив голову набок, сказал он. – Что-то кому-то в творчестве Пушкина не понравилось? – Да бог с вами! Пушкин – наше всё. Он всем нравится, – я махнул рукой и рассказал о том, что произошло со мной во дворе дома и в диспетчерской. Подполковник меня внимательно выслушал, отошёл с Уткиным в сторону и произнёс: – Вроде адекватный. Следователь что-то зашептал ему в ответ. Я расслышал только фразы «отказался подписывать» и «подозрительно спокойный». Пичугин строго посмотрел на меня и вышел. Судя по всему, он отправился домой, потому что я его больше никогда не видел. Затем ушёл и Уткин, на прощанье махнув мне рукой. Я подошёл к стеклянной перегородке, отделяющей предбанник от дежурки, и постучал. – Чего тебе? – спросила дежурная. – Тётенька, а когда я домой поеду? – спросил я. – Какая я тебе тётенька? – взорвалась дама. – Я майор полиции. – Но вы-то мне не представились, хотя и обязаны, – огрызнулся я. – Вон ваш начальник представился. Так когда отпустите? – Майор полиции Курощупова, – процедила дежурная. – От начальства дано указание задержать тебя на ночь. – За что? – искренне удивился я. – Имеем законное право задержать до 48 часов, – отрезала Курощупова. – Так что готовься. Сейчас подобью дела и отведу тебя в камеру. – Да я в одной майке! – возмутился я. – Дайте телефон жене позвонить. Я и так весь продрог. – Я тебя сейчас до трусов раздену и в камеру запущу! Ишь, нежный какой выискался! – заорала женщина. – Да раздевайте! Хоть до трусов, хоть без трусов! Испугала ежа голой задницей! – психанул я. – Дайте телефон, сатрапы! Я стянул майку, обнажив свои татуировки. – Красиво. И что примечательно, ни одной криминальной татухи, – отметил помощник дежурной, лысый прапорщик, до этого тихо сидевший в сторонке. Телефон мне всё-таки дали. Я позвонил жене и попросил прислать мне с такси куртку, майку с длинным рукавом, тёплый свитер, еду и воду. Такси приехало через пятнадцать минут. Кроме заказанных вещей и продуктов таксист привёз маленькую подушку. Прапорщик внимательно осмотрел её, но ничего не сказал. Я переоделся, зашёл в камеру, лёг на нары и уснул, успев увидеть, как из-за решётки пробивается рассвет. Курощупова разбудила меня в шесть утра, отдала вещи и протянула несколько листков бумаги. На них было написано, что я совершил административное правонарушение – «проявлял неуважение к обществу, а именно выражался грубой нецензурной бранью, на замечания граждан и сотрудников полиции не реагировал». – Это вы меня с Дуриковым спутали, – сказал я, надевая на шею нательный крестик. – Это твоё постановление. Подписывай давай, – майор сунула мне в руки авторучку. – Подписывай и домой поедешь. – Если моё, то это клевета и фальсификация! Я вёл себя достойно, нецензурной бранью не выражался. Вызвал по телефону ваших сотрудников и оказывал им всяческое содействие, – возмутился я. – Тогда я тебя сейчас на пятнадцать суток закрою! – раненой белугой взревела Курощупова. – Ты чего мне тут мозги трахаешь в такую рань? Я таких, как ты, уже двадцать лет на службе наблюдаю. Натворите делов, а потом невинными овцами прикидываетесь. Знаю я вас! – Неправда, – вздохнул я, – я не все. Я у мамы такой единственный. Не обобщайте, пожалуйста. – Возвращай вещи обратно! – продолжала реветь дама. – Я для него исключение делаю, а он, сволочь неблагодарная, мне тут комедию ломает. Готовься пятнадцать суток сидеть. Сдавай всё взад! Я вздохнул, снял с себя крестик и часы, отдал всё дежурной и отправился обратно в камеру. Спать. Через два часа меня опять разбудили. На этот раз это был помощник дежурного, лысый прапорщик. Он отдал мне мои вещи, протянул уже знакомые листы с постановлением и протоколом о правонарушении и, подав мне авторучку, сказал: – Подпишите, что не согласны. Там штраф-то всего 500 рублей. – Дело не в деньгах, а в принципе, – ответил я, размашисто выводя своим корявым почерком фразу «категорически не согласен». – Всё, идите домой. Ваша жена всю ночь нам названивала. Достала всех, – усмехнулся прапорщик. – Правда домой? – недоверчиво спросил я. – А то мне всю ночь рассказывали, что вот-вот пойду домой и баиньки, а в итоге я у вас в номерах заночевал. – Правда, правда, – успокоил меня полицейский. – Сейчас без обмана. Я взял свои вещи и вышел из отделения. Продевать шнурки в кроссовки было лень, а на штанах завязки ещё ночью срезала Курощупова. Я стоял в обуви без шнурков и в спадающих штанах и глядел в бездонное московское небо. Потом достал телефон и вызвал «Яндекс.Такси». В ожидании машины позвонил домой. Трубку Леночка подняла сразу же. Я сообщил ей: – Скоро буду. Пыток не было, но тело всё болит от их «перин». Спасибо за подушку. – Я тебя люблю, – тихо ответила жена. – А я тебя обожаю, – негромко ответил я, повесил трубку, сел в прибывшее такси и поехал к себе домой. https://youtu.be/wb3iU8kSx-k?si=0ymKoZD89J3_fY63 https://youtu.be/8Knmsy-D9Vk?si=CKAm3CJtfBEXvPsw Зеркала видео на VK https://vk.com/video186480709_456239096 https://vk.com/video186480709_456239095

3 часть Весна заканчивалась. Тёплая погода располагала к состоянию неги и лени. Не хотелось ни с кем сражаться и бороться, поэтому я ограничился тем, что принёс Кошкоедовой заявление, где просил предоставить мне документы бухгалтерского учёта за прошлый и нынешний годы. Однако документов я так и не увидел, а Катя, отработав две недели, уволилась и уехала за МКАД, в жилой район «Переделкино Ближнее», где только что приобрела квартирку. Кац в домовом чате рвал и метал. Он призывал на мою голову всяческие беды и обвинял меня в том, что я затравил бедную девушку, которая верой и правдой служила нашему дому последние восемь лет. Вместо Кошкоедовой на должность бухгалтера пришла Елена Сергеевна Суровкина – женщина лет шестидесяти с копной огненно-рыжих волос. В отличие от Катерины она работала всего три дня в неделю: по понедельникам, средам и пятницам. Но буквально на второй день своей трудовой деятельности, вникая в дела ТСЖ, она отложила в сторону компьютерную мышь, вышла из диспетчерской, закурила, глубоко затянулась и произнесла: «Это пи***ц, товарищи. Полный пи***ц!» Выяснилось, что последние три года бухгалтерский учёт не вёлся. Отчёты сдавались, но это были цифры, взятые из пустоты, то есть из головы Кошкоедовой. Кроме того, обслуживающему персоналу, в первую очередь Кате, ежемесячно выплачивались премии. Так, в январе этого года она получила сто тысяч в качестве новогоднего подарка. Но главное было не это. Всплыла афера с беспроцентным кредитом, который ТСЖ получило от Иноземцева (одного из жильцов дома) для ремонта стилобата. В договоре чёрным по белому было напечатано, что кредит беспроцентный, но по устной договорённости между Кошкоедовой и данным жильцом ТСЖ должно было выплачивать ему семь процентов годовых. Однако вместо выплат процентов Катя согласилась не брать с Иноземцева квартплату, и поэтому он с начала действия договора свою жилплощадь не оплачивал. Узнав об этом, Кац запаниковал и назначил внеочередное собрание собственников дома. Там предполагалось заслушать доклады нового бухгалтера и председателя ТСЖ, обсудить вопрос о закрытии салона красоты, принадлежащего Жанне, и произвести перевыборы одного из членов правления. На собрание пришло примерно столько же человек, сколько присутствовало и при моём свержении в конце марта. Да и люди были почти всё те же. Битый час в красках, с заламыванием рук и трагическими взвизгиваниями, Кац говорил о коварной Кошкоедовой и о том, как она подставила ТСЖ. В итоге получалось, будто это именно он её уволил. – Так а что с договором? – поинтересовался кто-то из присутствующих. – Что в результате решили? Самуил Иванович набрал в лёгкие побольше воздуха и в течение получаса живописно рассказывал, как он вначале не хотел, но потом всё-таки созвонился с Иноземцевым и выдвинул ему ультиматум, что тот начинает платить за квартиру, а о процентах по кредиту забывает. – Выходит, вы кинули человека? – спросил жилец, задавший вопрос о договоре. – Выходит, что кинули, – устало кивнул Кац. – Иноземцев расстроился, но в итоге согласился с моими требованиями. – Ну как тут не расстраиваться? – подал я голос со своего места. – Хотел на налогах сэкономить, а тут обломали по полной. – Я вам права говорить не давал! – закричал Самуил Иванович. – Кстати, следующий вопрос – это выведение из членов правления Фёдорова и выборы другого человека вместо него. – Так это меня из правления выводят? – изумился я и добавил: – Товарищи, ну это уже перебор. Буквально два месяца назад меня из председателей убрали, а теперь и из правления. Побойтесь Бога! Ну нельзя же так часто человека свергать. Это негуманно. Народ загалдел. Почему-то многие думали, что Кац хотел сам уйти из председателей, а тут оказалось, что никуда уходить он и не собирался. – Вы пропускаете заседания правления! Вы прогульщик! – закричал он мне. – Я болел вирусной инфекцией и тоской по Родине, – огрызнулся я. – Вы же и так на Родине, – удивилась сидевшая рядом со мной блондинка. – Поэтому и тоскую, – пояснил я. – А второй раз почему вы на заседание не пришли? – возмущался Самуил Иванович. – Один раз болели, а второй раз чего? – Я был на Большой Лубянке, дом двадцать, – ответил я. – У меня там была встреча. – Мне этот адрес ни о чём не говорит, – Кац стукнул кулаком по столу. – Перестаньте нас дурачить! – Это адрес Федеральной Службы Безопасности, – негромко сказал всё тот же жилец. – Здравствуйте, коллега, – помахал я ему рукой. Он мило улыбнулся мне в ответ. Все как-то вдруг успокоились и решили мой вывод из членов правления даже не рассматривать, а перешли к вопросу о салоне Жанны. – Клиентки проникают в него со стороны двора, – начал рассказывать уже заметно уставший Самуил Иванович. – И некоторые жильцы недовольны тем, что эти женщины вместо посещения салона красоты ходят по двору, курят и разговаривают по телефону. – Кто именно недоволен? – перебила его Жанна. – Фамилии у этих недовольных есть? – Есть, но мы вам их не дадим. Эти собственники квартир нашего дома пожелали остаться неизвестными, – внезапно оживился Кац. – Предлагаю закрыть проход клиенток салона через двор. – Тогда я вместо него открою винный магазин или рюмочную! – рассвирепела Жанна. – От этих ресничек и ногтей всё равно прибыли мало, а вот от алкоголя, говорят, очень хорошие доходы можно иметь. Народ опять зашумел. Одни поддерживали Жанну, другие – Самуила Ивановича. Я дождался, когда шум немного стих, поднялся со своего места и крикнул: – Правильное решение, товарищ Кац! Совершенно с вами согласен! Голоса смолкли. Кац, склонив голову набок, смотрел с недоверием в мою сторону. Жанна, открыв рот от изумления, тоже уставилась на меня. Я продолжал: – Надо закрыть проход через двор этим очень симпатичным женщинам. Нечего им тут шастать. Закрыть и не пускать! А когда закроем, Жанна подаст на ТСЖ в суд, и мы вместо платы за воду и тепло будем выплачивать ей неустойку. ТСЖ наше обанкротится, и кто-то наконец наведёт здесь порядок. Самуил Иванович сплюнул и негромко выругался. Жанна и ещё несколько человек захлопали. Я поклонился и уселся на своё место. После недолгих дебатов, больше похожих на перебранку, данный вопрос решили не рассматривать и на голосование не ставить. Пришла очередь выступать нашему новому главному бухгалтеру. Елена Сергеевна встала и, немного волнуясь, поведала нам то, о чём я говорил ещё в марте: всё плохо, фонд заработной платы завышен, деньги тратятся бесконтрольно. В конце своей речи она добавила: – Кроме этого, в нарушение закона, работникам ТСЖ выплачивались премии. Так, Кошкоедова каждый год получала по сто тысяч рублей, а за организацию общего собрания – двадцать тысяч. – Фантастика, – прошептал я. – Мало того что она народ взбаламутила, чтобы меня с должности председателя сняли, так она ещё за это и деньги получила. Кто-то из присутствующих спросил Суровкину, не много ли квартплаты мы платим. – Я бы не сказала, что много, – задумчиво произнесла Елена Сергеевна. – Вы тратите не много, а безумно много. Я такие цифры в первый раз за свою практику вижу. – На этом наше собрание считаю закрытым, – перебил её Кац. – Всем большое спасибо, что собрались! Народ загалдел и потянулся к выходу. Во дворе я попрощался с Жанной и другими знакомыми жильцами. Уже будучи у подъезда, я услышал, что меня окликнул Самуил Иванович. Подойдя ко мне, он сказал: – Нам надо поговорить. По душам. – Я сейчас не могу. Мне надо выпить, и желательно водки, – ответил я. – А я вот не могу выпить. У меня печень больная, – погрустнел Кац. – Только боржоми. – Везёт вам, вы не пьёте. Да вам это уже и не надо, – вздохнул я. – А мне приходится пить, чтобы не сойти с ума в этом бардаке. – Что вы имеете в виду? – насторожился Самуил Иванович. – Ну как же, – подмигнул я ему, – помните, у Цоя? «Мама, мы все тяжело больны. Мама, мы все сошли с ума». – Да при чём тут какой-то Цой? – поморщился Кац. – Надо поговорить. Давайте завтра, после обеда. – Хорошо, – ответил я и пошёл домой пить чешскую грушовицу. На следующий день, как и договаривались, мы встретились с Самуилом Ивановичем в диспетчерской. Он строго посмотрел на сотрудницу, которая сидела у телефона, после чего та понимающе кивнула и вышла. «Будет серьёзный разговор», – подумал я. Но в следующие полчаса говорил один лишь Кац. Он рассказал о строительстве и истории дома, о всех бывших председателях правления, о более или менее значимых проведённых здесь ремонтах. Прервать этот словесный понос удалось только тогда, когда он захотел пить и, налив из кулера прохладной воды, на секунду замолчал. Я посмотрел на часы и задумчиво произнёс: – Мне детей кормить надо. – Чем? – оторвался от стаканчика Самуил Иванович. – Грудью, – пошутил я. – Большое спасибо за подробную информацию о нашем доме, хотя она мне и не нужна. Вы меня зачем звали-то? – Да я вас позвал вот зачем, – он вытер мокрые губы рукавом пиджака и отставил стакан в сторону. – В общем, вы своими фельетонами обидели всё правление. Нам-то с Брызгловым всё равно, мы мужчины, а вот Наденька Дурова очень переживает по этому поводу. – Сила писательского искусства и заключается в том, чтобы люди переживали, – глубокомысленно сказал я. – Однако то, что написано пером, не вырубишь топором. – Не в этом дело, я не про топор сейчас, – скривился Кац. – Следующее заседание у нас будет в августе. Я думаю, что вам стоит извиниться перед членами правления. Я в этот момент могу выйти в коридор, чтобы вас не смущать. Вы извинитесь, а я за дверью подожду и потом войду. Он замолчал, ожидая моего ответа. Молчал и я, глядя на него. У этого 76-летнего мужчины было некрасивое одутловатое лицо, на котором отпечаталась вся его жизнь, мясистые губы и нос с торчащими из обеих ноздрей волосами. Вскоре он спросил: – Ну, что скажете? – А вы не хотите передо мной извиниться? – в свою очередь поинтересовался я. – А мне-то за что извиняться? – совершенно искренне удивился собеседник. – Да вы в домовом чате как только меня не оскорбляли, какими только эпитетами не награждали! – усмехнулся я. – Вы всё выдумываете, – ответил Самуил Иванович. – Ничего я не писал. И члены правления тоже. – Ага, – кивнул я. – А не эти ли милые члены правления с подачи Кошкоедовой устроили мне травлю? Вы на предыдущем собрании обещали мне лицо набить, а та же Дурова обвинила меня в желании развала ТСЖ. – Не было этого, – упрямо повторил Кац. На мгновенье мне показалось, что передо мной стоит не старик, а трёхлетний избалованный мальчик. Я сказал: – Я хотел бы получить кассовый отчёт и выписки из банка за январь этого года, ну и тот самый беспроцентный договор с Иноземцевым. – Нет, ничего я вам не дам, – тут же сообщил Самуил Иванович. – Почему? Вы же сами мне написали официальный ответ, что я могу ознакомиться с документацией по ТСЖ в любое удобное время, – напомнил я. – Потому что там конфиденциальная информация, там данные людей, – ответил Кац. – Очень интересно... – протянул я. – Тогда я завтра официально сделаю запрос Елене Сергеевне о том, что хотел бы получить интересующую меня информацию и готов подписать документ о неразглашении. – Пишите на имя главного бухгалтера Коротколапова Ивана Самуиловича, – глядя куда-то в сторону, сказал Кац. – Но я предупреждаю: по закону, мы ваше заявление будем рассматривать тридцать дней. – А кто такой Коротколапов? – удивился я. – Это племянник Елены Сергеевны. Он у нас оформлен главбухом, – пояснил собеседник. – А почему она сама не оформлена надлежащим образом? – поинтересовался я, испытывая странное чувство дежавю. – Она на пенсии, – снисходительно сообщил Самуил Иванович. – Чтобы ей пенсию не уменьшили, вместо неё числится племянник. – То есть Суровкина, по сути, посторонний человек в ТСЖ, имеет бесконтрольный доступ к конфиденциальной информации, а я, член правления, не имею? – потрясённо произнёс я. – Я вам ничего не дам, и не просите, – поджав свои мясистые губы, прошипел Кац. – Вы лучше подумайте о том, чтобы извиниться перед членами правления. Вам с ними жить в одном доме. – Мама, мы все тяжело больны. Мама, мы все сошли с ума, – фальшиво пропел я и пошёл домой. Там я спросил у любимой жены: – У нас грушовица ещё осталась? – Нет, ты вчера всё выпил, – ответила Леночка и добавила: – Ты ещё хотел за водкой сходить, но уснул. – Устал, вот и уснул, – я достал из кухонного шкафа кружку и налил в неё заварку. – Обойдусь безалкогольными напитками. Мы сели на кухне и принялись чаёвничать. Дети в гостиной смотрели мультики. – Как прошёл разговор с нынешним председателем? – поинтересовалась жена. – В тёплой и дружественной обстановке, – доложил я. – По результатам разговора я понял несколько важных вещей. – Каких? – спросила Леночка. – Самое главное, я понял, почему в России так много пьют, – сообщил я. – Потому что на трезвую голову весь этот сюр принять очень сложно. Я рассказал жене о нашем разговоре с Кацем. – Коротколапов? – переспросила она. – Коротколапов, – подтвердил я. – Интересно, а какая будет фамилия у следующего главбуха? – задумчиво произнесла Леночка. – Но ничего, скоро узнаем. – А с чего ты взяла, что следующий главбух будет скоро? – уточнил я. – Вон Кошкоедова восемь лет продержалась. – Я тебя знаю, – рассмеялась жена. – Я тебя очень хорошо знаю.

Молитва. https://band.link/oMRI5 Музыка Юлия Пивень, поёт Ирина Синицкая. Слова мои.

Вот вам бюджетное https://band.link/W3c9s Месяц май. Музыка и исполнение Юлия Пивень. Слова мои.

Продолжение Уйдя с должности председателя ТСЖ, я продолжил свою прежнюю жизнь, уже не беспокоясь о нашем доме: проблемы фасада и лифтового хозяйства стали мне неинтересны. С толку меня сбила Надя Дурова. Сначала она добавила меня в общедомовой чат. Я тут же отписался. Потом добавила в чат правления дома. Я тоже отписался. Тогда она позвонила мне и спросила: – Вадим Николаевич, а почему вы не хотите участвовать в жизни дома? – Я уже не председатель, – ответил я. – Я, конечно, слежу за жизнью дома, но участвовать в склоках нет никакого желания. – Но вы же член правления, – вкрадчиво сообщила Надя. – Из правления-то вас никто не увольнял. – Я даже как член правления не обязан присутствовать в чате, – огрызнулся я. – Чего я там забыл? – Самуил Иванович, как только стал председателем, каждый день про вас гадости пишет в чате, – горячо заговорила Дурова. – Я раньше была против вас. Но тут Кац перебарщивает. Поставьте его на место. Я вам скриншоты скину, чтобы вы видели. – Не надо, – запротестовал я, но собеседница уже повесила трубку. Она действительно прислала мне выдержки из переписки в чате, где новый председатель называл меня преступником и радовался, что благодаря его усилиям удалось предотвратить катастрофу. В дальнейшем Надя взяла за правило каждые два дня присылать мне скриншоты, большинство из которых я даже не читал. И тут в нашей семье случился грипп. Эту заразу принёс из детского садика Сашка. Затем от него заразилась Аля, а потом вирусы достигли и меня, зацепив заодно приходившую навестить больных внучат тёщу. Мы с Сашкой как настоящие мужчины лежали на диване и стонали, всем своим видом выражая, что в любой момент можем умереть от коварного гриппа. Женская половина семьи нас успокаивала и поила тёплым чаем с алтайским мёдом. Когда мёд вместе с антибиотиками начал оказывать своё лечебное действие, я перебрался с дивана в свой кабинет, поближе к компьютеру. Почитав «Пикабу» и новости о грядущем общемировом кризисе, я решил прибраться и разложить валявшиеся где только можно бумаги и документы. В середине своей уборки я нашёл папку с названием «ТСЖ». Полистал её. Из папки выпали небольшие прямоугольные листочки. Это были приходные ордера за этот и за прошлый годы, оплата за консьержа. Я сгрёб в кучу разлетевшиеся листки и хотел засунуть их обратно в папку, но вдруг остановился. Я точно помнил, что в нашем ТСЖ таких должностей не было и что в фонде заработной платы ничего подобного не значилось. Я позвонил Дуровой и поинтересовался насчёт консьержей. – Так они наличными за свою работу получают, – ответила та. – Мы скидываемся всем подъездом. Катя деньги от нас принимает и потом передаёт их бабушкам. Эти суммы через ТСЖ не проходят. – Точно не проходят? – спросил я, разглядывая лежащие передо мной корешки к расходным ордерам с синеющей на них печатью ТСЖ. – Точно, – подтвердила Надя. – Консьержам платят сами жильцы, через Катю. Я её поблагодарил и тут же позвонил своей любимой тёще: – Муся, вот когда ты с нами жила, пока у тебя ремонт в квартире был, ты сдружилась с одной бабушкой, что в подъезде сидела. Можешь у неё кое-что спросить? – Конечно, – ответила тёща. – Для тебя – всё что угодно. – Выясни, сколько она получала за работу консьержа в нашем подъезде, – попросил я. Муся исполнила мою просьбу и вечером того же дня дала мне ответ, что консьержи в нашем доме получали тысячу рублей за смену. Я сделал ещё один звонок – Александру, живущему в последнем подъезде, где было не десять квартир, как у нас, а двадцать. Так вот он в месяц платил по три тысячи рублей, а я платил четыре. Дальше была простая арифметика. С трёх подъездов Катя имела ежемесячно по сто двадцать тысяч рублей и с двух крайних – ещё сто двадцать. Итого двести сорок тысяч рублей. Пять консьержей за месяц в качестве зарплаты получали от неё сто пятьдесят тысяч рублей. Причём получали наличными – без вычетов налогов, без росписей в ведомости и прочего. Через руки Кошкоедовой только по консьержам проходило почти три миллиона рублей в год. Единственными документами, подтверждающими эту аферу, были квитанции с печатью ТСЖ. Я посмотрел на лежащий передо мной листок с цифрами и прошептал: – Она дура, сказочная дура. Я отложил листок в сторону, пододвинул клавиатуру и быстренько нащёлкал заявление на имя главбуха нашего ТСЖ с просьбой вернуть мне сорок тысяч рублей, уплаченных ранее в качестве платы за консьержа. Отпечатал его в двух экземплярах и спустился вниз, в диспетчерскую. Там, развалясь в кресле, сидел Кац собственной персоной. Став председателем правления, он приходил в диспетчерскую к девяти утра и до самого вечера пил чай, рассказывая Кате, управляющему и диспетчерам истории из своей жизни, поучая всех уму-разуму. Досталось и мне от него. – Вот вы за то, чтобы везде была законность и порядок, – обращаясь ко мне, начал Кац, похлёбывая из стакана круто заваренный чай. – А ведь в России никогда так не жили и жить не будут. Всегда кто-то мог нарушать, а кто-то не смел. – Здравствуйте, товарищи, – сказал я и протянул заявления Катерине. – Зарегистрируйте. И поставьте входящий номер на моём экземпляре тоже. Я его заберу. Между тем Самуил Иванович продолжал: – Я когда был молодой, ещё моложе вас, со мной один случай произошёл. Еду я в субботу (а дело было за Рублёвкой), вдруг меня обгоняет «мерседес» и по встречке шпарит дальше. Я подумал, что так можно, и тоже по встречке, вслед за ним. А за поворотом меня гаишник останавливает и штрафует. Я ему говорю, что вот передо мной же «мерс» по встречке ехал, и никто его не остановил. А он мне отвечает, что этот «мерседес» может по встречке ездить, номера у него какие-то особенные. – Вы это мне зачем рассказываете? – перебил я словоохотливого Каца. – Затем, чтобы вы поняли, что в России есть закон и есть люди, которые над законом, – нравоучительно ответил мне Самуил Иванович. – Из вашего рассказа я понял только то, что вы на пустом месте получили штраф, – усмехнулся я. В это время Катя зарегистрировала во входящих моё заявление и, успев его прочитать, хотела было что-то сказать: – Так это... – Мне некогда, – я выхватил из её рук свой экземпляр. – Дадите мне ответ. А я болею, нехорошо мне. – Чем болеете? – участливо спросил Кац. – Подозрение на коронавирус, – буркнул я, направляясь к выходу. Самуил Иванович закашлялся и пролил на себя из кружки горячий чай. Затем он вскочил и, стаскивая с себя пиджак, закричал: – Вы серьёзно?! – Да пошутил я, пошутил, – ответил я, стоя в дверях. – Результаты на ковид отрицательные. Это всего лишь приступ туберкулёза, который я получил на урановых рудниках в Чехии. Не успел я подняться к себе в квартиру, как зазвонил телефон. Из трубки мне сказали: – Здравствуйте, это вас из диспетчерской беспокоят. Вы не могли бы к нам подойти? – Я был у вас несколько минут назад, – произнёс я. – Что-то срочное? Пожар? Наводнение? Эпидемия ящура? – Нет, – ответила трубка, – с вами хочет побеседовать Самуил Иванович. – О, у него появился личный секретарь? Растёт наш старикан, растёт, – рассмеялся я. – К сожалению, я не могу сейчас подойти. Если надо, пусть позвонит. Мой номер у него есть. Я повесил трубку. Из кухни выглянула жена Леночка и подозрительно спросила: – Что происходит? Чего у тебя такая счастливая и загадочная физиономия? – Сегодня самый лучший день, пусть реет знамя над полками. Сегодня самый лучший день, сегодня битва с дураками, – фальшиво пропел я. – И кто у нас сегодня дураки? – поинтересовалась она. – Наше ТСЖ, – отрапортовал я. – Ты же говорил, что ТСЖ тебя не интересует и чтобы они сами разбирались со всем, – укоризненно сказала жена. – А чего они дразнятся? – протянул я. – В общедомовом чате уже который день мои косточки моют. А я натура ранимая. Меня хвалить надо, а не ругать. И, будто в подтверждение моих слов, пришло сообщение от Дуровой со скриншотом страницы чата, где Кац демонстрировал моё заявление и поливал меня на чём свет стоит. Ответ на своё заявление я получил на следующий день. Бумажку мне принесла диспетчер. – Вам хоть доплачивают за подработку письмоносцами? – спросил я, подписывая второй экземпляр ответа. – Нет, – коротко произнесла женщина. – А чай-то председатель с собой приносит или ваш хлебает? – продолжал интересоваться я. – Мы его своим угощаем, нам чая не жалко для начальства, – ответила диспетчер. – И это правильно, – похвалил я её. – Вы ему покрепче заваривайте. Пусть привыкает к чифирчику. – Вадим Николаевич, а правда, что вы туберкулёзом болеете? – уточнила женщина. – Неправда, – сказал я. – От туберкулёза меня вылечили в Марокко, но при лечении в свою очередь заразили тропической лихорадкой. Точнее, её разновидностью. Болезнь очень редкая, названа по имени открывшего её доктора – шараповка. Был такой хирург – Владимир Иванович Шарапов. Может, слышали? Страшная болезнь. Как увижу, что кто-то ворует или обманывает людей, так меня сразу шарашить и колотить начинает, пятнами покрываюсь и потею страшно. Но что примечательно, температура остаётся тридцать шесть и шесть. Диспетчер посмотрела на меня дикими глазами и бочком выскользнула за дверь. А я надел очки и прочитал то, что мне прислала Кошкоедова. В ответе она сообщала мне, что, согласно должностным инструкциям, не обязана обеспечивать функционирование службы консьержей и отвечать за оказанные ими услуги. – Ну вот, – рассмеялся я, – деньги берёт, а отвечать за услуги не хочет. Тут же, не отходя от компьютера, я написал претензию всё с той же просьбой вернуть мне деньги, приплюсовав к ранее заявленной сумме ещё десять тысяч за моральные страдания. Претензию я отнёс в диспетчерскую через пару дней. За это время я дополнил её ссылками на законы, подзаконные акты и подобные случаи из судебной практики. Так что вся претензия теперь занимала целых шесть страниц. Кошкоедова поставила на моём экземпляре входящий номер и вернула его мне. Я подмигнул ей и поднялся в свою квартиру. Ждать ответа нужно было десять дней, как и положено по закону. Но через два дня у нас состоялось запланированное ранее заседание правления ТСЖ, о котором я как-то позабыл. Снять с должности председателя меня сняли, но в правлении я всё-таки остался. Так что пришлось идти совещаться со своими коллегами по управлению нашим многоквартирным домом. На собрании присутствовали все пять членов правления, ревизор и управляющий. Кошкоедовой почему-то не было. Управляющий рассказал нам о текущих делах. Мы порассуждали об особенностях ремонта стилобата в российских условиях и о необходимости срочно отреставрировать обветшавшие элементы декора на крыше здания, которые могут упасть на головы доверчивых жильцов. – Ну вот и всё, повестка дня исчерпана, – подвёл итоги собрания Кац. – Позвольте, а как же раздел «Разное»? – подал я голос из продавленного и провонявшего табаком кресла Катерины. – У вас есть что сказать? – скривился, как от зубной боли, Самуил Иванович. – Говорите. – Я хотел бы поговорить о нашем главном бухгалтере Екатерине Кошкоедовой, – негромко и размеренно начал я. – Точнее, о том, что она подворовывает у ТСЖ деньги. – Ничего она не ворует! – перебил меня Кац. – Мы уже всё проверили. Всё нормально. – Попрошу меня не перебивать, – сказал я. – Это же не майдан на Крещатике, в конце концов. – Дайте человеку сказать, – поддержала меня Жанна, недавно вернувшаяся из отпуска. – Что за манера –навязывать всем свою волю? И я, благодарно кивнув Жанне, продолжил: – В общем, в прошлом году Катерина, и так имевшая дополнительно полставки делопроизводителя, в нарушение действующего законодательства оформляла себе подработку диспетчером. Как при этом она умудрялась сутки работать диспетчером, бухгалтером и делопроизводителем, одному богу известно. И в месяц она имела дополнительно около тридцатки за диспетчеров. В новом, двадцать третьем, году с диспетчерами было покончено, и Кошкоедова взялась подменять дворников, примерно на такую же сумму. При этом ни дворником, ни диспетчером Катя фактически не работала. – Она передавала деньги людям, которые за неё работали, – подала голос Дурова. – Я сама проверяла. – Я бы всё-таки попросил меня не перебивать, – продолжил я всё так же размеренно. – Кроме этого, я обнаружил, что на протяжении нескольких лет при оплате услуг консьержей Катерина выдавала квитанции к приходным ордерам с печатью ТСЖ. Причём эти деньги в кассе не учитывались, так как консьержей в ТСЖ нет и никогда, по бумагам, не было. – И в чём тут криминал? – завёлся Кац. – Что вы нам голову морочите? Претензии тут пишете, в суд грозитесь подать. Вы же знаете, что консьержам жильцы платят напрямую. Просто Катя это всё курировала на общественных началах. В чём криминал? – В чём? – удивился я. – Криминал в том, что главный бухгалтер выдавала финансовые документы со своей подписью и печатью ТСЖ на услуги, которые ТСЖ не производились. Криминал в том, что шестнадцать бабушек-консьержек не платили налоги с доходов за свою работу. Криминал в том, что своими действиями Кошкоедова подставляла ТСЖ. – Это не уголовное дело, – буркнул ревизор. – Это мелкое финансовое нарушение. – Да ерунда всё это! – поддержал его Кац. – Люди просили бумажки с подтверждением об оплате. Она людям их давала. Ничего страшного. У вас всё? – А этого мало? – вопросом на вопрос ответил я. – У меня ещё есть факты, – сказала Жанна. – Так что это не всё. Это только начало. – А нельзя побыстрее? – попросил молчавший до этого Брызглов. – Мне на дачу надо. У меня там баня стынет. – Я коротенько, я быстро, – брюнетка сделала паузу и продолжила: – В прошлый раз, когда бывший председатель попросил Катю расписать бюджет нашей ТСЖ, я обратила внимание, что на канцелярские товары тратится двадцать тысяч в месяц. Двадцать! – А это разве много? – уточнил ревизор. – Это безумно много, – ответила Жанна. – На двадцать тысяч бумагой и скрепками можно снабдить десять таких ТСЖ, как наше. Но не это главное. Вся канцелярка покупается в одной и той же фирме. – И что? – подал голос Кац. – Это преступление? – Не перебивайте меня, – голос бизнес-леди затвердел, в нём почувствовался металл. – В общем, я позвонила в эту фирму, тем более что в ней работают мои знакомые, и сказала, что канцелярию теперь буду закупать я вместо Кошкоедовой. Я попросила уточнить условия закупок, и мне без проблем ответили. Значит, я делаю закупки на сумму не менее двадцати тысяч рублей в месяц и получаю на свой личный счёт откат в десять процентов. – Вы тут из-за каких-то двухсот рублей тратите наше время? Вы серьёзно? Из-за двухсот рублей? –удивлённо воскликнула Дурова. – Не двести, а две тысячи, – поправил я её. – Хорошие деньги. Тут пара тысяч, там пара тысяч. Зато теперь понятно, почему у нас весь подвал берёзовыми вениками забит. – Да что вы привязались к этим веникам?! – закричал Кац. – Никуда они не денутся, эти веники. – Веники, веники... – застонал Иван Иванович. – У меня баня стынет, а вы тут про веники. – Давайте отпустим товарища в баню, – предложил я. – Чего он мается? – Мы бы давно уже все ушли, но вы вот вечно с какими-то глупостями встреваете! – опять закричал Самуил Иванович. – Чего вы пристали к нашему главному бухгалтеру?! – Она деньги ворует у ТСЖ, – устало ответил я. – А я не люблю, когда у меня кто-то что-то ворует. Я лучше сам эти деньги на какое-нибудь благое дело пожертвую. – Ну, взяла она двести рублей, делов-то! – перебила меня Дурова. – Ничего страшного, не обеднеем. Что вы бедную девушку терроризируете? – А вы чего к ней так прикипели? – задал я встречный вопрос. – Этих Кошкоедовых пруд пруди. Свистни –и за гораздо меньшие деньги будут бухгалтерией заниматься, а не чёрт-те чем. – Да Катя у нас уже девять лет, – вставил Брызглов. – Она всегда тут. Мы с ней чай пили не один раз. Она очень хороший человек. – Хороший человек откаты не получает, – заметила Жанна. – Нет такой профессии – «хороший человек». Есть профессия «бухгалтер». А у Катерины вашей косяк на косяке с точки зрения бухгалтерии. – Вадим Николаевич, а чего вы-то к Кате привязались? – спросила меня Надя. – У вас что-то личное? Чего вы добиваетесь? Заняться, что ли, нечем? – Ничего личного, – ответил я. – А добиваюсь одного: чтобы Кошкоедова была уволена. Как только она покинет стены нашего гостеприимного дома, я отстану от вас. – Вы нас шантажируете? – ахнул Самуил Иванович. – Это деловое предложение, – улыбнувшись, ответил я. – К тому же у меня на вашу Катерину есть куча бумаг. Покрывая её шалости, вы становитесь соучастниками её преступлений. – Вы понимаете, что, если вы начнёте какие-то действия против Кати, вы станете изгоем? – Наденька от волнения даже встала со стула. – Изгоем? А в чём будет заключатся моё изгойство? – поинтересовался я. – С вами никто из людей, живущих в нашем доме, разговаривать и здороваться не будет, – высокопарно ответила Дурова и плюхнулась обратно на стул. Тот жалобно скрипнул. – Да я как-то переживу, что кто-то со мной здороваться не будет, – рассмеялся я. – У меня кроме вас есть люди, с которыми я общаюсь и которые мне рады. Вы скажите, моё предложение принимается или нет? – Нет! – ответил Кац и хлопнул кулаком по столу. – А будете продолжать, мы тоже вас шантажировать начнём! – Чем? – развеселился я. Настроение круто повышалось. – Найдём чем, – пообещал Самуил Иванович. – На этом заседание нашего правления считаю закрытым. – Ну наконец-то, – Брызглов вскочил со своего места и, чуть не сбив попавшуюся на его пути Наденьку, ринулся на выход. – С лёгким паром! – крикнул я ему вслед. – Идите к чёрту! – послышалось в ответ. – До свидания, товарищи, – сказал я остальным. – Приятно было с вами пообщаться. Как говорится, до новых встреч! И я пошёл домой есть пельмени. – Как прошло? – спросила меня жена. – Ожидаемо, – сообщил я. – Всем на всё плевать, но все жалуются, что живём плохо. А живём плохо, потому что всем на всё плевать. – Но ты-то уже всё, не будешь больше в их дела встревать? – осторожно уточнила Леночка, пододвигая ко мне сметану. – У тебя и так дел полно, а тут эта Кошкоедова и компания. Только время на них тратить. – Не знаю, не знаю, – ответил я. – Я же злопамятный, а тут о меня просто ноги вытерли. С одной стороны, гори оно всё синим пламенем. А с другой стороны, за державу обидно. В общем, я подумаю: зарывать топор войны или ещё повоевать с дураками. И я, ловко подцепив пельмень вилкой, отправил его в рот.

Сам дурак )

Антон Чаунин поёт мою песню "Ланцелот молчит" https://sfm.click/UFYGD (слушать под односолодовый виски с хорошей итальянской закуской или со стопкой водки и селёдкой с маринованными огурчиками)

Начало этой истории тут Глава из книги " Роман с ЖКХ"Переехав в Москву, я неожиданно стал председателем правления ТСЖ дома, в котором мы купили квартиру. Оказывается, меня избрали на общем собрании жильцов.– Так это... вы же меня совсем не знаете, – растерянно сказал я бухгалтеру ТСЖ Кате Кошкоедовой, сообщившей мне эту радостную весть. – У меня и времени нет на общественную деятельность. У меня дети, жена и тёща. Мне даже некогда сейчас рассказ написать.– Да вам и делать ничего не надо, – замахала руками Катерина, – у нас и так всё работает как часы. Вам только документы подписывать надо, чтобы люди зарплату получали. И за вашу должность в ТСЖ мы вам тоже заплатим в конце года. Аж двести пятьдесят тысяч.– Мне денег не надо, – ляпнул я, – у меня есть.Приобретённый с годами опыт подсказывал мне следующее: когда говорят, что делать ничего не надо и за это ещё будут платить, то это неправда, не бывает такого. Или вкалывать придётся, или ничего не заплатят, а возможно, и то и другое вместе.– Надо оформить вас в банке, – продолжала гнуть свою линию бухгалтер. – Мне зарплату надо платить дворникам, охране, диспетчерам, а я не могу. У них у всех семьи. И вообще, мы никогда людям выплаты не задерживали.Рассказы о голодных детях, чьи родители по моей вине не могут получить деньги, растопили моё сердце, и я согласился попредседательствовать. Правда, позднее выяснилось, что зарплату можно было получить и без моего участия, но это было уже неважно.Избрали меня в конце января, а до середины марта я мотался между двумя странами. Периодически я заходил в диспетчерскую, где располагались Катя, управляющий Влад и дежурный диспетчер дома. Там я подписывал бумаги, которые мне подсовывала бухгалтер, и с чувством выполненного долга отправлялся к себе в квартиру.И вот я окончательно переехал, став москвичом. На собрании правления ТСЖ я познакомился с членами правления и ревизором.Выяснилось, что денег в кассе и на счёте нашего товарищества нет. Зато есть долг в два с половиной миллиона, который выплачивается каждый месяц по триста тысяч. Через год долга не будет, но пока он есть, поэтому покраска фасада дома, заделывание протечек в подземном гараже и замена обветшавших дверей в подъездах откладываются на год или на два.– Надо где-то заработать деньги, – сказал мой заместитель Иван Иванович Брызглов. Невысокого роста, кругленький, как мячик, он был всегда одет в какой-то спортивный засаленный костюм, и ещё от него постоянно пахло чем-то тухлым.– Сначала надо оптимизировать расходы, – подала голос бизнес-леди по имени Жанна. Она была брюнеткой, одетой во всё чёрное: блузку, кожаные штаны и сапожки. Причём лицо у неё было ослепительно белым, как будто годами не видевшим солнечного света. Если она начинала говорить, то делала это без умолку и восторженно, словно сообщала всем какие-то очень важные новости. Но сейчас поговорить ей не удалось.– Есть у меня одна идея, – произнёс старейший член правления Самуил Иванович Кац и многозначительно посмотрел на нас. – Можем заработать кучу денег. Мне с этого ни копейки не надо. Для нашего дома ничего не жалко.Он носил серый пиджак в полоску и клетчатый носовой платок, в который сморкался каждые полчаса, при этом багровея и закатывая глаза.– Ну говорите же быстрее, говорите, – попросила самый молодой член нашего правления Наденька Дурова. Она представляла собой нежное создание с доверчиво распахнутыми огромными глазами на румяном личике. Лет, правда, этому созданию было примерно сорок или даже сорок пять.– У меня есть знакомый, который связан с рекламщиками, – сообщил Самуил Иванович. – Эти люди ставят телевизоры в лифтах и платят деньги за просмотр рекламы. Гениальное изобретение! Человек едет в лифте и смотрит рекламу, а потом бежит покупать то, что увидел на экране. У нас пять подъездов, а значит, и пять лифтовых кабин.Кац обвёл нас победоносным взглядом.– Извините, – вклинился я в разговор, – но у нас пятиэтажный дом, и в каждом подъезде только по десять квартир.– В первом и пятом подъездах – по двадцать квартир, – перебил меня ревизор, длинный сутулящийся субъект с унылым выражением лица. Как его зовут, я не запомнил. Кто-то говорил мне его имя, но оно вылетело у меня из головы, а переспросить было неудобно. Да и называли его все почему-то не по имени, а просто «ревизор».– Не прокатит, – усомнилась Жанна. – Слишком мало квартир на один лифт: хоть десять, хоть двадцать. Никто нас подключать не будет.– А что вы мне хамите? – вдруг возбудился Самуил Иванович. – Я старше вас на двадцать лет!– А почему вы указываете мой возраст? – зашипела Жанна. – Это что за новые правила поведения – возраст женщины озвучивать?– Я просто предложил заработать денег для дома, – почти закричал Кац, – а вы сразу же хамите. Хамка!– Сам хам, – огрызнулась брюнетка. – Вместо фантазий о телевизоре в лифте давайте лучше переведём всех на самозанятость. У нас на одни налоги уходит три сотни. Сэкономим на налогах и через полгода сделаем ремонт фасада.– Нет, – твёрдо сказал ревизор, – посадят.– Все так делают, – парировала Жанна. – Куда ни плюнь, везде самозанятые. И что-то никого не посадили. Это вообще-то оптимизация налогов. Всё законно.– Нет, – повторил ревизор. – Посадят. Или так по шапке надают, что неповадно будет.До конца нашего первого заседания члены правления переругивались друг с другом, а потом я сказал:– Предлагаю изучить вопрос получения дополнительной прибыли и оптимизации расходов. Я же пока ознакомлюсь с тем, что у нас тут вообще происходит.На том и порешили.Знакомиться с происходящим я начал буквально на следующий день. Для начала запросил финансовую документацию у Кати. Затем сходил в управляющие компании соседних домов, чтобы понять, как это всё работает.У соседей, двух похожих друг на друга мужчин примерно моего возраста, я узнал довольно неприятную новость. Оказывается, лифтовое оборудование по закону меняется каждые 25 лет. Один лифт стоит минимум восемь миллионов рублей. А наш дом был построен в 1999 году, то есть до следующего года нам надо было найти сорок миллионов на все наши лифты.– А можно обойтись просто капитальным ремонтом или ещё как-то? – спросил я, переваривая в мозгу эту гигантскую сумму.– Можно, – ответили соседи, – но отсрочку дадут на год, и стоит это конских денег. Проще сразу поменять, экономически целесообразнее. А что, у вас фонда капитального строительства нет?– Есть, – произнёс я, – но там минус. Долг там небольшой. Пара миллионов.Соседи посмотрели на меня с сочувствием и посоветовали:– А вы уточните у бывшего председателя правления про фонд капстроительства. Спросите, почему за двадцать четыре года не отложены средства на лифтовое хозяйство.– А он уехал в Аргентину на ПМЖ, – сообщил я. – Сказал, что там климат для него благоприятный.– Поздравляю, – сказал один из мужчин, тот, который пониже ростом, – вы козёл.– За козла ответишь, – я сжал руку в кулак и сделал шаг в сторону собеседника.– Не в том смысле, – остановил меня его коллега, ростом повыше. – Вы козёл отпущения. Да и всё ваше правление – такие же козлы.– Большое спасибо, – ответил я и пожал руки двум специалистам коммунального хозяйства. – Вы открыли мне глаза на людей и козлов.Я пошёл к нашему бухгалтеру и поинтересовался у неё:– Катя, а почему мне никто не сказал про лифты?– Так это все знают, – развела руками она. – В каждом лифте висит табличка с датой, до какого срока лифт работает. Вы разве не читали?– Нет, не читал. Я обычно на стенках лифта матерные слова читаю, а на таблички я внимания не обращаю.– У нас в лифтах нет матерных слов, у нас там чисто, – сообщила Катерина. – Кстати, на нашем подземном паркинге окотилась кошечка. Вам не нужен котёнок?– Нет. У меня уже есть два рыжих котёнка. Всё свободное время уходит на них, – ответил я.– Так то ваши дети, то другое, – попробовала уговорить меня бухгалтер. – А это котята. Три штуки осталось. Они такие милые, забавные. Ваши рыжики будут с ними играть.– Катерина, – перебил я её, – а вот вы мне давали вчера подписывать документы. Среди них была бумага, что вы подменяете дворника. А я вот вас с метлой во дворе не видел. Или вы по ночам убираете двор и паркинг?– Всё вы шутки шутите, – улыбнулась мне Катя. – Конечно, я ничего не убирала. Убирал Саша, наш второй дворник.– А деньги получили вы? – уточнил я.– А деньги получила я, – подтвердила бухгалтер. – Но я передала их Саше.– А почему вы сразу ему не заплатили? – допытывался я.– Потому что у нас фонд зарплаты, – ответила почему-то погрустневшая Катя.– Насколько я помню по документам, – так же грустно сказал я, – вы замещали дворника и в январе, и в феврале. Тоже Саша за вас работал?– Да, – тихо ответила Катерина. – Может, всё-таки возьмёте котёнка?– Вы мне сделайте копии тех документов, где вы кого-то подменяли, – попросил я её и добавил: – Пожалуйста.– Со всех подмен за всё время? – уточнила Катя.– Со всех, которые были, – подтвердил я. – А также приказы о вашем приёме на работу и о размере зарплаты: как основной, так и дополнительной.На следующий день бухгалтер Кошкоедова передала мне пухлую стопку бумаг. Из них выяснилось, что на работу её приняли девять лет назад с окладом в тридцать тысяч. Затем она взяла на свои хрупкие плечи должность делопроизводителя. К 2022 году её оклад с надбавками составил около ста тысяч.Кроме того, Катерина в прошлом году вдруг начала замещать диспетчеров, которые уходили в отпуск, массово болели и вообще всячески старались отлынивать от работы. Она вставала на их место, и в среднем эта подработка давала ей ещё тридцать тысяч в месяц.В этом году с диспетчерами всё устаканилось, но новая беда свалилась на наш дом: начали болеть и так же уходить в отпуска все два наших дворника. И Катя подменяла их, не жалея здоровья и личного времени.– Катерина, – попросил я её, – напишите, пожалуйста, объяснительные по каждому факту получения вами денег за подработку и укажите, кто физически выполнял эту работу.– У меня нет времени, – ответила мне бухгалтер.– Котят раздаёте? – поинтересовался я.– Их раздали в хорошие руки, через «Авито», – пояснила Катя. – Сейчас отчёт надо составлять, поэтому нет времени. Могу к следующему четвергу написать обо всех эпизодах. Через неделю.– Хорошо, – сказал я, – приготовьте объяснительные к четвергу. А пока я объявляю вам выговор и снятие стимулирующей надбавки к зарплате за нарушение финансовой отчётности.– Это всё? – спросила бухгалтер.– Нет, не всё, – ответил я. – Предлагаю вам, Катерина, написать заявление по собственному желанию.– А если не по собственному, то по статье уволите? – поинтересовалась она.– Я вас не могу уволить, полномочий таких нет, – сообщил я. – Но вот попросить соответствующие службы проверить вашу деятельность вполне мне по силам. На мой взгляд, тут как минимум административка, а как максимум – реальный срок. Поэтому дружеский совет: давайте без шума и пыли вы уйдёте сама.– Я подумаю, – ответила Катя и принялась составлять квартальный отчёт.Мне не понравился тон, каким общалась со мной эта, на первый взгляд, хрупкая женщина. Ох как не понравился. Поэтому вечером, а точнее, уже ночью, когда домашние все уснули, я спустился вниз, в диспетчерскую. Дежурила Любочка – плотно сбитая высокая женщина, старше меня лет на пятнадцать.– Скажите, Люба, – начал я, – а Катерина в прошлом году часто за диспетчеров смены сидела?– Ни разу, – ответила та.– А покажете мне наше хозяйство? – попросил я.– Покажу, – согласилась Любочка, – всё равно у меня сейчас обход будет.И мы пошли с ней осматривать подвальные помещения нашего пятиподъездного многоквартирного дома в Кунцево. Прошлись по подземному паркингу вдоль ряда спящих машин и повернули за угол. За нами увязалась чёрная кошка с зелёными глазами. Когда мы останавливались, кошка тоже замирала, садилась на задние лапы и старалась заглянуть мне в глаза.– Чувствует начальство, – усмехнулась женщина. – У неё недавно котят отобрали. Она сидела несколько дней в углу, а теперь вот вас увидела и вылезла.– Нет у меня твоих деток, – сказал я кошке и добавил, обращаясь к Любе: – А вот это что за дверь?– Мастерская, – ответила она. – Тут у нас обитают электрик, сантехник и ещё кто-то.– Ключи есть? – спросил я.– А тут всё открыто, – доложила Любочка. – Ключи раньше были у нас, да все брали и не отдавали. Так что двери теперь открыты.Мы зашли в мастерскую. Чего в ней только не было! И ящик, где лежали бутылки с растворителем, и чьи-то портянки, и части спиленных ножек от стульев, и огромные берёзовые веники, сваленные в кучу. Всё это было покрыто толстым слоем пыли и грязи.Вышли оттуда и направились к следующей двери.– Кладовка, – произнесла Люба.Это была огромная комната, в дальнем углу которой были сложены чьи-то колёса от автомобиля «Порше», а остальное пространство занимали такие же берёзовые веники.– А зачем нам столько веников? – уточнил я.– Двор мести, – подумав, ответила женщина. – Их Катя закупила года три назад, а они никак не заканчиваются.– Мяу, – подтвердила плетущаяся за нами кошка.В других помещениях были обнаружены два дивана, обёрнутые в плёнку, несколько коробок с ламинатом, ещё один комплект колёс, но уже от «мерседеса», и огромное количество веников. Веники были везде.Мы поднялись наверх. Между первым и вторым подъездом я заметил неприкрытую дверь, из-за которой пробивался свет, и спросил:– А тут что?– А тут Саша живёт, – пояснила Любочка.Я подошёл ближе к двери. Рядом с ней были приколочены полочки и крючочки, на которых что-то лежало и висело. Я постучал. Дверь открылась.На пороге стоял Саша – небритый и заметно пьяный мужчина неопределённого возраста. За его спиной виднелась небольшая лачуга площадью четыре-пять квадратных метров, почти вся занятая разложенным диваном, на котором вповалку было набросано постельное бельё и грязные вещи. Пахло всё это, мягко говоря, очень даже скверно.– У меня не убрано, – сказал Саша и икнул.– Отдыхайте, отдыхайте, – ответил я и попятился.Вонь из Сашиной каморки потихоньку выливалась наружу и заполняла собой всё пространство. Мы с Любочкой вернулись в диспетчерскую.– А второй дворник где живёт? – поинтересовался я, заранее зная ответ.– В другой такой же комнатке, между четвёртым и пятым подъездом. Но у него почище. Он всё-таки женатый человек, – рассказала мне диспетчер.– С ним жена живёт? – удивился я.– Нет, – рассмеялась Люба. – Жена его в Узбекистане. Раз в год приезжает, на пару недель. А так он один. Очень трудолюбивый и отзывчивый парень. Катя к нему хорошо относится.– Катю надо увольнять, – задумчиво проговорил я, – и людей из этих клетушек убирать. У нас крепостное право давным-давно отменили.– Конечно, не моё дело, но это Катя вас хочет уволить, – почему-то шёпотом сообщила Любочка.– Меня? – удивился я. – Но меня невозможно уволить. Меня можно только снять с председательства. И сделать это может общее собрание дома. Я на выборной должности.– Я не знаю, на какой вы должности, – продолжила женщина, – но Катя сегодня весь день обзванивала жильцов нашего дома и рассказывала, какой вы плохой.– Да пусть обзванивает, – усмехнулся я. – Кто она такая? Наёмный рабочий. Бухгалтер. Вероятнее всего, вороватый и глупый.Но я зря недооценил Катерину Кошкоедову. Зря.Она действительно обзвонила многих жильцов. Мало того, она связалась по телефону с бывшим управляющим, который в это время отдыхал в Таиланде, и тот помог своей подельнице: обзвонил оставшихся собственников, чьих номеров у Кати не было.В общем, за выходные ненавидеть меня от всего сердца стал весь дом, кроме Жанны, которая как раз в пятницу улетела куда-то в Гималаи чистить карму или что-то ещё.Наденька Дурова добавила меня в общедомовой чат в «Телеграме», где я узнал о себе много нового. Самыми безобидными высказываниями были слова «хам», «идиот» и «самодур».А потом мне объявили, что 30 марта состоится расширенное заседание правления ТСЖ, где я должен буду отчитаться о проделанной работе и где планируется избрать нового председателя. Ревизор даже написал на моё имя заявление и вручил его мне собственноручно.– У нас заседание назначено на 20 апреля, – напомнил я. – Переносить не вижу причин. Тем более Жанны нет. Она высоко в горах. Даже связаться с нами не сможет.– Народ настаивает, – сказал ревизор. – Вы должны провести заседание.– Я никому ничего не должен, – ответил я. – Но если народ настаивает, то давайте соберёмся, поговорим. Неофициально. Право назначать заседание правления принадлежит мне, и я его назначил на двадцатое. А так пошуметь, конечно же, пошумим. Чего не пошуметь-то? Может, я чего неправильно делаю, может, вы, а может, мы вместе.Утром 30 марта, в четверг, я пришёл в диспетчерскую и попросил у Кати объяснительные.– Я их не написала, – ответила она, – я на собрании всё скажу.– Вы подчиняетесь мне, а не собранию, – заметил я, – поэтому объявляю вам строгий выговор с занесением. Вы не исполняете свои прямые обязанности.Бухгалтер хотела что-то сказать, но не успела. В кабинет ворвался человек в костюме и утащил меня во двор.– Меня зовут Александр, – представился он. – Я юрист по образованию и живу в этом доме с самого начала. Тут чёрт-те что творится. Воруют со времён стройки. Вы обратили внимание, что лифт не в гараж идёт, а только на первый этаж?– Украли? – спросил я.– А то, – задорно улыбнулся Александр. – И не только лифт. Но не это главное. Публика тут небедная живёт. Они все в основном на госслужбе работали, и поэтому думают, что всё само собой появляется. А дом обветшал. Надо хотя бы фасад покрасить. Надо в порядок двор привести. У нас тут были такие клумбы, такие клумбы...– А от меня вы что хотите? – осторожно уточнил я.– Боритесь! – воодушевлённо сказал юрист. – Надо перетрясти это сонное царство, иначе дом загнётся.– А вы не хотите перетрясти? – поинтересовался я. – Например, вместо меня побыть председателем.– Времени нет, у меня работа, – Александр сжал мою руку в районе локтя. – А тут времени много надо. И сил.– И нервов, – добавил я и тоже пожал его локоть.В три часа дня, как по мановению волшебной палочки, весь подъезд оказался заставлен стульями. Откуда они появились, неизвестно. Может, их прятали в зарослях берёзовых веников? Ещё откуда-то и стол притащили. Я уселся за него, обвёл взглядом сидевших напротив меня людей и сказал:– Здравствуйте, товарищи!Жильцы нескладно меня поприветствовали. Из знакомых мне лиц были только члены правления и Татьяна Ильинична (соседка с пятого этажа).Затем к столу подошёл Кац, сел рядом со мной и начал:– Открываем расширенное заседание правления нашего дорогого ТСЖ. На повестке один вопрос – переизбрание нашего председателя, который грубо нарушает наш замечательный Устав.– А в чём именно заключается нарушение Устава? – поинтересовался я. – Ничего не нарушал. Вы всё врёте.– Не перебивайте меня! – завизжал Самуил Иванович. – Хам и выскочка! Я старше вас, а вы меня перебиваете! Я никогда не вру!– Молчу, молчу, – я достал из кармана смартфон, убрал звук и стал просматривать новости, вполуха слушая, о чём вещает Кац.А говорил он о том, что я внедрился в роль председателя для того, чтобы погубить наш дом и потом перепродать его управляющей компании «Жилищник», и что моя задача – уволить всех преданных сотрудников, выгнав их из служебных помещений, которые они занимают много лет.– А вы были в этих так называемых служебных помещениях? – я на минуту оторвался от смартфона.– Не был, – отозвался Самуил Иванович, – но это неважно. Потом схожу, посмотрю. Тут главное то, что вы их увольняете, а увольнять вы не имеете права. Это прерогатива правления.– Никого я не собирался увольнять, – сказал я, возвращаясь к смартфону. – Врёте вы всё.– Ещё раз скажете, что я вру, я вам по лицу дам! – завёлся Кац. – Негодяй! Я по лицу больно дам, несмотря на разницу в возрасте!Народ на стульях зашумел.– Прекратите его провоцировать! – закричала Татьяна Ильинична. – Вы и есть настоящий хам. А ещё председатель...– У нас разница не только в возрасте, но и в весовых категориях, – проворчал я. – Продолжайте, правдоборец вы наш.И Кац продолжил: про бедную Катю, которая жизнь положила на служение дому; про дворников, которым нравится жить в служебных квартирах, и они плачут от того, что их выгоняют на улицу; про то, что охрана собирается в полном составе уволиться, так как невозможно терпеть вот такое.Когда Самуил Иванович иссяк, слово взял я. Рассказал о вениках в подвале; о комнатушках без удобств для крепостных дворников; о финансовых махинациях бухгалтера; о том, что через год нам надо где-то брать сорок миллионов на лифтовое оборудование; о том, что штат и фонд заработной платы раздуты, а деньги тратятся бездумно на чёрт знает что; о том, что нет таких простых вещей, как должностные обязанности. Но лишь к концу своего доклада я понял, что делаю это зря. Меня никто не слушал. Скорее, всё уже давно решено.Потом выступила Катя. Она трагическим голосом рассказала, что я преследую её, придираюсь по каждому пустяку, будто я груб, невоспитан и угрожаю ей следователем. В завершение своего выступления она попыталась заплакать, но почему-то это у неё не получилось. Видимо, от волнения.Говорившие после неё люди отмечали Катин вклад в развитие дома и её заслуги, а некоторые даже предложили поощрить её премией. Лишь один Александр встал на мою защиту.Через полтора часа все устали от речей, а у меня села батарейка на смартфоне. Тогда я сказал:– Я за должность не держусь. Но пусть мне кто-нибудь объяснит, в чём заключаются грубые нарушения Устава с моей стороны?– Он издевается над нами! – закричал Кац. – Да он просто издевается! Давайте его переизберём!– Давайте, но только 20 апреля на очередном заседании правления ТСЖ, – заявил я. – Я даже сам сложу полномочия. Мне это председательство и даром не нужно.– Правильно, не сдавайтесь! – крикнул мне откуда-то с задних рядов Александр.– А давайте сейчас проведём собрание? – предложила скромно сидевшая в уголочке Дурова. – Чего ждать-то? Всё равно нас будет трое против двух. И народ вот на нашей стороне. Чего ждать?– Действительно, чего ждать? – подумав, согласился я. – Заседание правления объявляю открытым. Кто за то, чтобы освободить Фёдорова Вадима Николаевича от должности председателя ТСЖ? Прошу голосовать только членов правления.Я посмотрел на поднятые три руки. Поднял и свою.– Принято единогласно, – сказал я.– А с какой формулировкой? – спросил внезапно притихший Кац.– Разочарование в людях, – произнёс я.– Так некорректно, – заметил Брызглов. – Давайте другое. Например, из-за высокой загруженности и в связи со здоровьем.– Давайте, – согласился я, после чего поднялся и ушёл к себе в квартиру.– Ну что? – спросила меня жена. – Как прошло?– Я изнутри увидел, как происходят цветные революции, – ответил я, обнимая любимую. – В общем, свергли меня в связи с пошатнувшимся здоровьем и очень высокой загруженностью.– Ну и хорошо, – обрадовалась жена. – Вот и отлично. Зачем тебе это? Всё равно никто спасибо не скажет. А ты последнюю неделю спать плохо стал, хмурый, на детей вон кричишь. Кушать будешь? Я суп сварила с фрикадельками. Очень вкусно. Мама меня похвалила. Будешь?– Буду, – сказал я. – Пусть сами дальше в демократов играют, без меня. Я и до этого не любил демократию, а теперь и подавно.И я принялся с аппетитом есть суп.

Третья причина. Ограничение свободы. Мне дальше Московской области нельзя.

А вот так )

Певец. Стихи мои, музыка Юлия Пивень. Права на всё у меня. А шо?

Я невыездной )

У меня сегодня премьера песни "Снег" https://sfm.click/Dp0Nf выбирайте, где слушать на выбор

Ностальгия, однако )

Селезни Мне позвонил Влад, знакомый из Праги, и спросил: – В баню сходим? – Грешно смеяться над больными людьми, – ответил я фразой из «Кавказской пленницы». – Ты же знаешь, что я сейчас невыездной. – Да не, я про Москву. Я в Праге в бани не хожу. И там не бани, а помывочные. Просто я сейчас по делам в Челябинск летал, вот обратно в Европу через Москву возвращаюсь, – ответил знакомый. – Если в Москве, то давай, – согласился я. – А куда именно пойдём? В Сандуны? Или ещё какие знаковые места знаешь? – Знаю. Селезнёвские бани. Всякие Сандуны и прочее – это понты. А вот на Селезнёвской – самая настоящая баня. Да ты увидишь. Это рядом с «Новослободской», – сообщил Влад. – Далековато переться, – заметил я, быстро набрав в «Яндексе» адрес и описание Селезнёвских бань. – Оно того стоит. Это самая настоящая баня, – повторил мой пражский знакомый. – Я как раз в четверг в обед прилетаю, и в пять вечера можем там встретиться. Мы договорились. Правда, самолёт из Челябинска опоздал, и встреча плавно сдвинулась на шесть. Я добрался до бани, посидел на кожаном кресле рядом с гардеробной, потом купил себе шапку из фетра и кусок детского мыла. Пришёл приятель и сказал: – Ты не туда зашёл. Надо в соседнее помещение, где вторая категория. – А мы что, не можем себе позволить высшую или первую категорию? – спросил я, покидая уютный диван. – Можем, – ответил Влад, – только во второй печка ещё до революции построена. Там самый лучший пар в Москве. Да, всё по-простому, без выпендрёжа, зато лучший пар. – Ну ладно, – протянул я, выходя из ставшего родным первого отделения. Второе отделение находилось рядом с первым, почти таким же зданием. Мы вошли, заплатили за помывку и простыни. Затем с билетами отправились дальше. Их мы вручили двум банщикам, от которых получили по две простыни. После недолгих поисков нашли два места в кабинке для переодевания, рассчитанной на шестерых. Мы разделись, обернулись простынями и прошествовали в помывочную. Это было длинное помещение, метров двадцать или двадцать пять в длину. Посередине – бетонные скамейки с мраморными квадратиками, по стенам – душевые. Ополоснувшись, мы сразу прошли в парилку, которая на меня не произвела большого впечатления. Она была метров сто площади. Слева амфитеатриком располагались полки. Справа – деревянная пристройка с лестницей. В левом дальнем углу стояла печь из красного кирпича. Посередине – железный шест с ручками, который оканчивался двумя громадными лопастями под самым потолком. Называлось это чудо инженерной мысли «гравицаппа». Мы с Владом взошли на ступеньки. Уселись ни вверху, ни внизу – где-то посередине, чтобы было нормально дышать. – Что-то кирпич не дореволюционный, – глядя на свежую кладку, произнёс я. – Так, естественно, кладку обновляют постоянно, – ответил приятель. – А вот внутренности с тех пор сохранились, их ещё при царе делали. Я задумался о том, из чего состоят внутренности банной печки. В это время с меня потихоньку потёк пот. – Хорошего помаленьку, – сказал я после десяти минут потения и отправился в душевую. Влад чуть-чуть посидел в парной и потом присоединился ко мне. Когда мы вышли из помывочной, он предложил: – Пошли в бар. Мы накинули на себя простыни, словно они были древнегреческими туниками, и отправились в бар, находящийся недалеко от кассы. Там сидели люди, пили пиво и квас, заедая всё это рыбой и сухариками. Я заказал себе квас, а Влад – пиво. К этому взяли ещё кальмарчиков. За барной стойкой стояло юное создание в круглых очках. Девушке было лет двадцать максимум, но огромное скопище полуголых мужчин её ничуть не смущало. Она налила мне квас и, вынув из холодильника замороженную кружку, собралась налить туда пиво. – Нет! – истошно закричал Влад. – Пиво надо лить в обычную мокрую кружку. От замороженной оно теряет свой вкус. Девица пожала плечами и ополоснула пивную кружку в холодной воде. – Ну никакой культуры пивного пития! – горячо говорил после этого инцидента мой знакомый, потягивая моршанское пиво. – Ну вообще необученные люди. Так же нельзя пиво подавать. В Чехии стаканы и кружки лежат в холодной проточной воде. Кружку достают, не вытирают, наливают туда пиво и подают на стол. А тут – из холодильника. С ума сойти! – Ну мы же не в Чехии, – флегматично заметил я. – Да и ты мне пар обещал, а не пиво. А пар тут обычный, как везде. – Нет, не обычный, – возразил приятель. – Это мы просто разогреться зашли. А тут каждый час местные мастера всех выгоняют, проветривают парную и напускают пар с разными травками и прочими делами. В это время народ начал срочно покидать бар. – Всё, пошли, – Влад отодвинул недопитое пиво. – Потом, всё потом. Сейчас будут пар пускать. Мы, не заходя в раздевалку, завёрнутые в высохшие на нас простыни, как два патриция второго класса, прошествовали в помывочную. Там я увидел фантастическую картину. Около двери в парилку сгрудилось человек сто или более того. Большинство из них были в одинаковых войлочных шапках с надписью «Селезни-2024». Одни были совсем голые, а другие, по нашему примеру, повязали на себя простыни. Люди стояли и о чём-то разговаривали. Вокруг разливался гул голосов. Вдруг дверь парной отворилась, и оттуда выскочил мужичок с бородой. Он спросил: – Травки готовы? – Готовы, – ответил стоявший рядом с нами лысый мужик и показал на две полные водой шайки, в которых плавали связки трав. Мужчины схватили шайки и скрылись в парной. Толпа заволновалась. – Сейчас будут запускать, – почему-то шёпотом сказал мне Влад. И правда, через несколько минут двери парной вновь отворились, и толпа, словно единое живое существо, втянулась внутрь. Вошли и мы. Нашлось немного места на второй полке снизу, у ступенек на второй этаж. Там, на втором этаже, народ лежал на досках, постелив под себя простыни. Остальные расселись на амфитеатре и лестнице. Вошли двое мастеров – те, что возились с травами. В руках у них были громадные опахала, которые представляли собой подобие длинного сачка, только вместо сетки на круг была натянута какая-то материя с уже знакомым слоганом «Селезни-2024». – Николай Семёнович, а когда майки будут готовы? – раздался чей-то голос. – Всё потом, – ответил лысый, – всё потом. В баре обсудим. А сейчас паримся. – Горная лаванда с тимьяном и морской солью! – вдруг тонким и пронзительным голосом объявил бородатый. В парилку вошёл третий мастер и, встав у гравицаппы, начал её вращать. Лопасти под потолком зашевелились. Откуда-то сверху пахнуло жаром. – Хорошо, – не выдержав, сказал кто-то. – Тишина! – тут же строго произнёс Николай Семёнович и, подняв опахало, погнал воздух вдоль амфитеатра. Бородатый же залез на второй этаж и стал орудовать там, разгоняя воздух над спинами лежащих мужчин. Мимо меня пронеслось полотно опахала. В тело ударила горячая волна. Я от неожиданности закрыл глаза и втянул в себя горячий воздух, сразу же почувствовав и лаванду, и тимьян, и морскую соль. На мгновенье мне показалось, что я стою на скале на берегу моря, где-то внизу плещется вода, в небе кричат чайки. Я открыл глаза и увидел амфитеатр с рядами сидящих на нём мужчин, мокрых от пота, и опахала, убыстряющие свой темп. Я снова закрыл глаза. Опять море, чайки и чувство неземного блаженства. Первыми парилку покинули двое пацанов. Одному было лет восемь, второму немного за десять. Они просто молча встали и ушли. За ними потихоньку потянулись мужчины в возрасте – пенсионеры. Чуть погодя встал и я. Просто понял, что пора. Я вышел в помывочную, залез под прохладный душ, пришёл в себя. Следом за мной появился Влад. Мы, не сговариваясь, направились в бар. Мой приятель во второй раз провёл инструктаж для молоденькой барменши, и она нацедила ему пиво в мокрую кружку, как и предписывал пивной этикет. – И обрати внимание, – сказал мне Влад, садясь за столик, – носики у наливочных аппаратов здесь не медные. Не медные носики. А должны быть медные. Никакой культуры распития пива! Ну никакой! – Да бог с ними, с носиками, – ответил я. – У меня до сих пор в собственном носу запах лаванды и этого... как его... тимьяна с солью, не говоря уже о том, что я просто пропах всем этим. Они тут каждый четверг, что ли, такое устраивают? – Нет. По четвергам эта компания собирается. В остальные дни – другие. Завтра вот в основном банкиры и прочие небедные люди будут. Но, в принципе, всё то же самое. В бане все одинаковые. Тут не видно, сколько у тебя денег, – сообщил Влад. – Это точно, – согласился я и спросил: – А селезень – это кто? Я чего-то забыл. Рыба, что ли, такая? – Селезень – это муж утки, – разрывая взятую к пиву воблу, ответил мой знакомый. – Бани по имени улицы названы, а улица – от фамилии. Жил тут какой-то Селезнёв. – А кто он такой, этот Селезнёв? – поинтересовался я. – Муж Уткиной, – схохмил Влад и ловко вытащил кусок икры из второй воблы. Мы просидели в баре ещё полчаса, остывая и накачивая организм жидкостью: я – квасом, приятель – пивом. Потом мы вместе со всеми снова переместились в помывочную. Народу прибавилось. Было уже примерно полторы сотни человек. – А мы все поместимся? – с опаской спросил я. – Поместимся, – успокоил меня пражский знакомый. – Тут же рассчитано всё. Раздевалка не резиновая. Поместиться-то мы поместились, но нам с Владом пришлось стоять. Он протиснулся к самой печке, а я оказался рядом с гравицаппой. Теперь пар был горчично-медовый. Когда первый раз мимо меня пролетело опахало и я от горячего воздуха закрыл глаза, то мне привиделось бескрайнее летнее поле, пение птиц и раскалённое солнце. Дышалось легко и свободно. В этот раз приятель вышел из парной раньше меня. – У печки очень жарко, – объяснил он, – зато пропотел весь. Ничего, на следующий час уже народа поменьше будет. – Мне идти надо, – с сожалением сказал я, – иначе двойняшки Леночку съедят. Их укладывать надо. Без твёрдой мужской руки никак. Мы распрощались. Я оделся и вышел на улицу. С неба падали снежинки. Я шёл в сторону «Новослободской» и улыбался. Вдруг раздался телефонный звонок. – Ты где? – спросила жена. – Уже к метро иду, – ответил я. – Как баня? – поинтересовалась она. – Я был не в бане, я был в раю, – пошутил я. В телефонной трубке послышался чей-то рёв. – Ага, давай возвращайся на нашу грешную землю, а то тут два рыжих бесёнка пытаются устроить ад, – сказала Леночка. – Бегу, – произнёс я и прибавил шаг.

Это ангел номер Шесть. Книг уже к третьему десятку подбираюсь. Все на Литресе. Да, я ещё песни начал писать )))

Это Россия, детка (с) Читайте, для чего мне нужен адвокат, точнее, аж пять, в моей повести "Роман с ЖКХ".

У меня был номер ANDEL006 По названию моей книги. Захотелось и поставил. Насчёт больного эго и здорового проявления индивидуальности не заморачивался )

А в Лоденицах монастырь православный. Но он в осаде сейчас вроде бы.

В Карловых Варах русская православная церковь Петра и Павла. Я там детишек крестил.

Да. Мой адвокат мне рассказал.

Здрасьте ) Женский труп Это было примерно в 2010 году, а может быть, и ещё раньше. В одной из дежурных частей зазвонил телефон. – Дежурная лейтенант милиции Сидоренко слушает. Что случилось? – Труп случился. – Адрес? Что за труп? Кто обнаружил? – Да какой адрес? Речка Сетунь. В речке – труп. – Вы из Москвы или из области звоните? – Из Москвы. – Какой район? Какая улица рядом? – Витебская улица. Тут тётка мёртвая в реке. Пришлите кого-нибудь. И раздались гудки: ту-ту-ту-ту... Потом была ещё пара звонков от других людей. Мол, в Сетуни плавает труп женщины, примите меры. Опытным путём было выяснено, что предполагаемый труп плавает где-то в зоне ответственности отделения милиции района Очаково, и через несколько минут оттуда выехала дежурная группа во главе с оперуполномоченным Агулянским Николаем Алексеевичем. Добрались до речки, съехали к берегу. Хотя в данном случае «речка» – это всего лишь громкое название. В ширину метра полтора-два. Спокойное, ну очень неторопливое течение. Берега, заросшие по пояс крапивой. Возле автомобильного моста, где речка немного расширялась метров до четырёх, действительно плавало тело – крупная женщина в ослепительно жёлтом купальнике. Руки и ноги были разведены в стороны. Лицо держалось над поверхностью воды. Глаза были плотно закрыты. – Может, она живая? – спросил стажёр Шурик, глядя на тело, мерно покачивающееся на воде. – Вряд ли, – снисходительно ответил Агулянский. – Видишь, на теле уже трупные пятна появились? На шее и на руках. – Вижу, – кивнул Шурик. – Ну что, будем вытаскивать? – Погоди вытаскивать, – произнёс Николай Алексеевич, затем повернулся к водителю Юрке Павлову, стоящему у машины, и спросил: – Ты не помнишь, наша территория где заканчивается? Не под этим ли мостом? – Как раз под ним, – ответил водитель, прикуривая сигарету. – До вот этой улицы наша территория, а по другую сторону – можайских. Мост – часть улицы. Соответственно, за мостом уже не наша территория. Но я могу путаться. Может, в штаб позвонить и уточнить? – Позвони, дорогой, позвони, – улыбнулся Агулянский. – Уточни, чтобы мы чужую работу не сделали. Павлов сел в машину, достал рацию и спросил о границах участка. Рация подумала, подумала и подтвердила, что да, после моста идёт территория Можайского района. – Тогда ждём, ждём, – сказал Николай Алексеевич. – Самое трудное, но в то же время самое важное в профессии милиционера – это ждать. Однако с ожиданием возникла проблема: труп зацепился за какую-то ветку у самого моста и остановился. – Что делать? – спросил Шурик у старшего товарища. – Надо палкой её протолкнуть, – грызя ногти, ответил Агулянский. – Давай. Вон палка сухая валяется. Подойди к трупу поближе и толкни. – Там крапива, – опасливо сказал стажёр. – Так ты её палкой, крапиву-то, палкой, как в детстве, – посоветовал Агулянский, – а я потом тебя подстрахую, за ремень подержу. Шурик вздохнул, взял толстый дрын и принялся расчищать им тропинку в кустах крапивы. Потом Агулянский взял товарища сзади за ремень, и они вот так вот, парочкой, подошли к самой воде. Стажёр вытянул палку, держа её обеими руками и намереваясь отцепить тело от ветки, но вдруг его правая нога поехала по скользкому грунту. Он ойкнул и сел на пятую точку, увлекая за собой Николая Алексеевича. Они грохнулись сначала в крапиву, а потом свалились в речку. Кряхтя и матерясь, оба снова выбрались на берег. Руки у них были в красных пятнах от крапивы, обувь и одежда стали мокрыми и грязными. Мужчины сняли ботинки и штаны. Сердобольный Павлов дал Агулянскому треники, валявшиеся в багажнике. Шурик остался в трусах. Он оглянулся и спросил: – А тело где? И правда, тела женщины нигде не наблюдалось. – Вы когда грохнулись, труп отцепило волной и под мост занесло, – пояснил водитель. – Он, наверное, уже на той стороне выплывает. – Пошли, – скомандовал Агулянский и полез на насыпь. За ним последовали Юра и Шурик. Вылезли на дорогу. Одновременно, не сговариваясь, показали кулак автолюбителю на «опеле», громко просигналившему колоритной троице. Перебежали на другую сторону. Сверху было видно, что тело действительно миновало мост и теперь мирно плавало в небольшой заводи, медленно вращаясь против часовой стрелки. – Звони в можайский отдел МВД, – скомандовал Николай Алексеевич. – Пусть приезжают за утопленницей. Павлов достал телефон и позвонил. Долго с кем-то пререкался и шутил. Потом плюнул и повесил трубку. – Ща приедут, – сообщил он и полез за очередной сигаретой. – А мы можем сваливать? – обрадовался Шурик. – Куда сваливать? – охладил пыл юнца Николай Алексеевич. – Я же говорил уже, что самое главное качество милиционера – это умение ждать. Ждём коллег из соседнего района. А то мы уедем, а они наш труп, то есть уже их, обратно к нам отбуксируют. Из можайского приехали через полчаса. Это были водитель Александр Сыроваткин и старший лейтенант Алексей Николаевич Якимчук, как две капли воды похожий на своего коллегу Агулянского – такой же полноватый, с пивным животиком и абсолютно лысой головой. – А чё это вы такие красивые и одновременно грустные? – поинтересовался Якимчук. – Да наприсылают тут стажёров... – туманно ответил Агулянский. Якимчук подошёл к кромке воды, насколько позволяла ему крапива, задумчиво почесал затылок и спросил: – А она точно мёртвая? – У неё трупные пятна вон по всему телу, – ответил Шурик. – Да тут не криминал, – добавил Агулянский. – Скорее всего, самоубийство или по неосторожности. Надо просто вытащить её и осмотреть. – Я в воду не полезу, у меня простата, – заявил Сыроваткин. – У всех простата, – сказал Якимчук, подумал и с надеждой спросил у очаковских: – Поможете достать? С меня стакан. – Бутылка! – тут же откликнулся Агулянский. – Пьём вместе, – выдвинул новое условие Якимчук. – Само собой, – согласился Николай Алексеевич и скомандовал: – Шурик, слазь с товарищем в речку. Помоги вытащить утопленницу. – Да я даже не пью, – попробовал возразить стажёр. Тогда Агулянский назидательно проговорил: – Второе главное качество милиционера – не перечить старшим по званию и беспрекословно выполнять приказы. Так что лезь в воду. Тебе даже раздеваться не надо. Шурик вздохнул, снял рубашку и принялся расчищать от крапивы путь к воде. Якимчук тоже неторопливо разделся, аккуратно сложил вещи на берегу и первым ступил в воду. За ним пошёл Шурик. Они оба встали по разные стороны от тела. Вода доходила им до пояса. Где-то наверху пели птицы и шумели проезжающие машины. – Воняет-то от неё как! Дышать невозможно, – пробурчал Якимчук. – Стажёр, хватай эту бабу за волосы. К берегу отбуксируем, а потом и на сушу затащим. – От неё перегаром несёт за версту, – сказал непьющий Шурик и наклонился к лицу утопленницы. – Бухая, небось, в воду полезла и захлебнулась. В этот момент покойница вдруг открыла глаза. – Мама... – сказал стажёр и инстинктивно схватил её за лиф купальника. Женщина поморгала и встала на ноги. В результате её «воскрешения» могучая волна смыла стоящих рядом милиционеров. У Шурика в руках остался верх купальника. Перед мужчинами на мгновение явилась репродукция знаменитой картины Боттичелли «Рождение Венеры», но только в современной интерпретации. «Новорождённая», обнаружив, что она частично оголена, в точности как на картине закрыла одной рукой жёлтые плавки, а другой попыталась прикрыть свои могучие груди. – Извращенцы! – заорала она трубным голосом, и на этом всё её сходство с мифическим персонажем закончилось. – Говнюк малолетний! Отдохнуть честной женщине не дадут! – Мама! – запищал Шурик и как ошпаренный выскочил на берег. – Одежду верни, скотина! – орала новоиспечённая Венера. Стажёр вздрогнул и бросил лиф в речку. Лиф попал на голову остолбеневшего Якимчука. Дама повернулась к нему и одной рукой сорвала с его головы жёлтый кусок материи. Потом, немного подумав, другой рукой почти без замаха врезала Якимчуку в лицо. Тот, несмотря на комплекцию, картинно взмахнул руками, выпрыгнув от удара из воды почти до колен, и рухнул в речку. – Мы при исполнении! Женщина, остановитесь! – заорал с берега очнувшийся от ступора Агулянский. – Идите вы все в задницу! – огрызнулась женщина и добавила ещё несколько предложений, от которых даже у видавших всякое милиционеров покраснели уши. Она развернулась, гигантским прыжком выбралась на противоположный берег и скрылась в кустах. – Женщина, вернитесь! – закричал Агулянский. Из кустов послышался всё тот же мат и пожелания всем милиционерам Москвы и их родственникам скорейшей и очень болезненной расправы. – Да хрен с ней! Старлея спасайте! – вдруг завопил Сыроваткин. – Она его в нокдаун отправила! Агулянский, срывая с себя треники, ринулся в воду. Вслед за ним, скуля от страха, последовал Шурик. Вдвоём они вытащили Якимчука на сушу, где к ним подоспела помощь в виде двух водителей служебных автомобилей. Алексею Николаевичу сделали искусственное дыхание и на всякий случай непрямой массаж сердца. Якимчук очнулся. Вся правая сторона лица у него была синяя, а глаз – красный. – Где я? – спросил он. – За что меня так? Вдруг откуда-то сверху раздалось: – Так где покойник-то? Это приехала труповозка, загодя вызванная Сыроваткиным. – Оно убежало, – икая, ответил Шурик. – Куда убежало? – удивился санитар. – Туда, – стажёр махнул рукой в сторону Можайского шоссе. – Оно пьяное, и у него трупные пятна по всему телу, даже на сосках. – Ты и соски умудрился разглядеть? – удивился Агулянский. – Время замедлило свой бег, – пояснил Шурик. – Вы тут бухаете, что ли? – разозлился санитар. – Совсем оборзели! Бухают и людей от работы отрывают! – О, надо выпить, стресс снять, – вдруг предложил Юра Павлов. Но стресс снять не удалось, так как обе группы вызвало к себе начальство Западного округа. Руководство посмотрело на внешний вид своих сотрудников и задало один-единственный вопрос: – А где труп? – Убежал, товарищ полковник! – хором ответили сотрудники. – Врёте вы всё, – строго сказало начальство. – У нас есть свидетели, которые утверждают, что видели труп и видели, как вы пытались его сбагрить друг другу. – Никак нет! – так же хором, не сговариваясь, ответили милиционеры. – С волчьими билетами из милиции вылетите! – пообещало руководство и отправило сотрудников писать объяснительные. Потом два месяца управление собственной безопасности изучало дело об убежавшем трупе, устраивало очные ставки и просило рассказать, куда доблестные милиционеры зарыли тело женщины. Но всё впустую. Тело так и не нашли. Да ладно тело – не нашли и саму женщину. Непонятно было, откуда она взялась в речке Сетуни и куда потом убежала. Всем участникам этого загадочного события объявили выговоры, которые после переименования милиции в полицию были аннулированы.