Рассказы от Шестого

[GDV 10,494]

9 часов назад, Шестой сказал:

Ностальгия, однако )

Ты уже не ездишь сюда?

[Кот-баюн 2,646]

Не читал…. но не осуждаю. 

[Шестой 54]

3 часа назад, GDV сказал:

Ты уже не ездишь сюда?

Я невыездной ) 

[GDV 10,494]

19 часов назад, Шестой сказал:

Я невыездной ) 

Опачки. Как же так же :).

[Шестой 54]

А вот так )

 

[Ratatosk 2,844]

14.11.2025 в 13:12, GDV сказал:

Как же

Знаю только две причины. Много знает или должен  Возможно существуют и другие причины, но мне не знакомы ))

[Шестой 54]

Третья причина. Ограничение свободы.

Мне дальше Московской области нельзя.

[Шестой 54]

Начало этой истории тут

 

Глава из книги " Роман с ЖКХ"

Переехав в Москву, я неожиданно стал председателем правления ТСЖ дома, в котором мы купили квартиру. Оказывается, меня избрали на общем собрании жильцов.
– Так это... вы же меня совсем не знаете, – растерянно сказал я бухгалтеру ТСЖ Кате Кошкоедовой, сообщившей мне эту радостную весть. – У меня и времени нет на общественную деятельность. У меня дети, жена и тёща. Мне даже некогда сейчас рассказ написать.
– Да вам и делать ничего не надо, – замахала руками Катерина, – у нас и так всё работает как часы. Вам только документы подписывать надо, чтобы люди зарплату получали. И за вашу должность в ТСЖ мы вам тоже заплатим в конце года. Аж двести пятьдесят тысяч.
– Мне денег не надо, – ляпнул я, – у меня есть.
Приобретённый с годами опыт подсказывал мне следующее: когда говорят, что делать ничего не надо и за это ещё будут платить, то это неправда, не бывает такого. Или вкалывать придётся, или ничего не заплатят, а возможно, и то и другое вместе.
– Надо оформить вас в банке, – продолжала гнуть свою линию бухгалтер. – Мне зарплату надо платить дворникам, охране, диспетчерам, а я не могу. У них у всех семьи. И вообще, мы никогда людям выплаты не задерживали.
Рассказы о голодных детях, чьи родители по моей вине не могут получить деньги, растопили моё сердце, и я согласился попредседательствовать. Правда, позднее выяснилось, что зарплату можно было получить и без моего участия, но это было уже неважно.
Избрали меня в конце января, а до середины марта я мотался между двумя странами. Периодически я заходил в диспетчерскую, где располагались Катя, управляющий Влад и дежурный диспетчер дома. Там я подписывал бумаги, которые мне подсовывала бухгалтер, и с чувством выполненного долга отправлялся к себе в квартиру.
И вот я окончательно переехал, став москвичом. На собрании правления ТСЖ я познакомился с членами правления и ревизором.
Выяснилось, что денег в кассе и на счёте нашего товарищества нет. Зато есть долг в два с половиной миллиона, который выплачивается каждый месяц по триста тысяч. Через год долга не будет, но пока он есть, поэтому покраска фасада дома, заделывание протечек в подземном гараже и замена обветшавших дверей в подъездах откладываются на год или на два.
– Надо где-то заработать деньги, – сказал мой заместитель Иван Иванович Брызглов. Невысокого роста, кругленький, как мячик, он был всегда одет в какой-то спортивный засаленный костюм, и ещё от него постоянно пахло чем-то тухлым.
– Сначала надо оптимизировать расходы, – подала голос бизнес-леди по имени Жанна. Она была брюнеткой, одетой во всё чёрное: блузку, кожаные штаны и сапожки. Причём лицо у неё было ослепительно белым, как будто годами не видевшим солнечного света. Если она начинала говорить, то делала это без умолку и восторженно, словно сообщала всем какие-то очень важные новости. Но сейчас поговорить ей не удалось.
– Есть у меня одна идея, – произнёс старейший член правления Самуил Иванович Кац и многозначительно посмотрел на нас. – Можем заработать кучу денег. Мне с этого ни копейки не надо. Для нашего дома ничего не жалко.
Он носил серый пиджак в полоску и клетчатый носовой платок, в который сморкался каждые полчаса, при этом багровея и закатывая глаза.
– Ну говорите же быстрее, говорите, – попросила самый молодой член нашего правления Наденька Дурова. Она представляла собой нежное создание с доверчиво распахнутыми огромными глазами на румяном личике. Лет, правда, этому созданию было примерно сорок или даже сорок пять.
– У меня есть знакомый, который связан с рекламщиками, – сообщил Самуил Иванович. – Эти люди ставят телевизоры в лифтах и платят деньги за просмотр рекламы. Гениальное изобретение! Человек едет в лифте и смотрит рекламу, а потом бежит покупать то, что увидел на экране. У нас пять подъездов, а значит, и пять лифтовых кабин.
Кац обвёл нас победоносным взглядом.
– Извините, – вклинился я в разговор, – но у нас пятиэтажный дом, и в каждом подъезде только по десять квартир.
– В первом и пятом подъездах – по двадцать квартир, – перебил меня ревизор, длинный сутулящийся субъект с унылым выражением лица. Как его зовут, я не запомнил. Кто-то говорил мне его имя, но оно вылетело у меня из головы, а переспросить было неудобно. Да и называли его все почему-то не по имени, а просто «ревизор».
– Не прокатит, – усомнилась Жанна. – Слишком мало квартир на один лифт: хоть десять, хоть двадцать. Никто нас подключать не будет.
– А что вы мне хамите? – вдруг возбудился Самуил Иванович. – Я старше вас на двадцать лет!
– А почему вы указываете мой возраст? – зашипела Жанна. – Это что за новые правила поведения – возраст женщины озвучивать?
– Я просто предложил заработать денег для дома, – почти закричал Кац, – а вы сразу же хамите. Хамка!
– Сам хам, – огрызнулась брюнетка. – Вместо фантазий о телевизоре в лифте давайте лучше переведём всех на самозанятость. У нас на одни налоги уходит три сотни. Сэкономим на налогах и через полгода сделаем ремонт фасада.
– Нет, – твёрдо сказал ревизор, – посадят.
– Все так делают, – парировала Жанна. – Куда ни плюнь, везде самозанятые. И что-то никого не посадили. Это вообще-то оптимизация налогов. Всё законно.
– Нет, – повторил ревизор. – Посадят. Или так по шапке надают, что неповадно будет.
До конца нашего первого заседания члены правления переругивались друг с другом, а потом я сказал:
– Предлагаю изучить вопрос получения дополнительной прибыли и оптимизации расходов. Я же пока ознакомлюсь с тем, что у нас тут вообще происходит.
На том и порешили.
Знакомиться с происходящим я начал буквально на следующий день. Для начала запросил финансовую документацию у Кати. Затем сходил в управляющие компании соседних домов, чтобы понять, как это всё работает.
У соседей, двух похожих друг на друга мужчин примерно моего возраста, я узнал довольно неприятную новость. Оказывается, лифтовое оборудование по закону меняется каждые 25 лет. Один лифт стоит минимум восемь миллионов рублей. А наш дом был построен в 1999 году, то есть до следующего года нам надо было найти сорок миллионов на все наши лифты.
– А можно обойтись просто капитальным ремонтом или ещё как-то? – спросил я, переваривая в мозгу эту гигантскую сумму.
– Можно, – ответили соседи, – но отсрочку дадут на год, и стоит это конских денег. Проще сразу поменять, экономически целесообразнее. А что, у вас фонда капитального строительства нет?
– Есть, – произнёс я, – но там минус. Долг там небольшой. Пара миллионов.
Соседи посмотрели на меня с сочувствием и посоветовали:
– А вы уточните у бывшего председателя правления про фонд капстроительства. Спросите, почему за двадцать четыре года не отложены средства на лифтовое хозяйство.
– А он уехал в Аргентину на ПМЖ, – сообщил я. – Сказал, что там климат для него благоприятный.
– Поздравляю, – сказал один из мужчин, тот, который пониже ростом, – вы козёл.
– За козла ответишь, – я сжал руку в кулак и сделал шаг в сторону собеседника.
– Не в том смысле, – остановил меня его коллега, ростом повыше. – Вы козёл отпущения. Да и всё ваше правление – такие же козлы.
– Большое спасибо, – ответил я и пожал руки двум специалистам коммунального хозяйства. – Вы открыли мне глаза на людей и козлов.
Я пошёл к нашему бухгалтеру и поинтересовался у неё:
– Катя, а почему мне никто не сказал про лифты?
– Так это все знают, – развела руками она. – В каждом лифте висит табличка с датой, до какого срока лифт работает. Вы разве не читали?
– Нет, не читал. Я обычно на стенках лифта матерные слова читаю, а на таблички я внимания не обращаю.
– У нас в лифтах нет матерных слов, у нас там чисто, – сообщила Катерина. – Кстати, на нашем подземном паркинге окотилась кошечка. Вам не нужен котёнок?
– Нет. У меня уже есть два рыжих котёнка. Всё свободное время уходит на них, – ответил я.
– Так то ваши дети, то другое, – попробовала уговорить меня бухгалтер. – А это котята. Три штуки осталось. Они такие милые, забавные. Ваши рыжики будут с ними играть.
– Катерина, – перебил я её, – а вот вы мне давали вчера подписывать документы. Среди них была бумага, что вы подменяете дворника. А я вот вас с метлой во дворе не видел. Или вы по ночам убираете двор и паркинг?
– Всё вы шутки шутите, – улыбнулась мне Катя. – Конечно, я ничего не убирала. Убирал Саша, наш второй дворник.
– А деньги получили вы? – уточнил я.
– А деньги получила я, – подтвердила бухгалтер. – Но я передала их Саше.
– А почему вы сразу ему не заплатили? – допытывался я.
– Потому что у нас фонд зарплаты, – ответила почему-то погрустневшая Катя.
– Насколько я помню по документам, – так же грустно сказал я, – вы замещали дворника и в январе, и в феврале. Тоже Саша за вас работал?
– Да, – тихо ответила Катерина. – Может, всё-таки возьмёте котёнка?
– Вы мне сделайте копии тех документов, где вы кого-то подменяли, – попросил я её и добавил: – Пожалуйста.
– Со всех подмен за всё время? – уточнила Катя.
– Со всех, которые были, – подтвердил я. – А также приказы о вашем приёме на работу и о размере зарплаты: как основной, так и дополнительной.
На следующий день бухгалтер Кошкоедова передала мне пухлую стопку бумаг. Из них выяснилось, что на работу её приняли девять лет назад с окладом в тридцать тысяч. Затем она взяла на свои хрупкие плечи должность делопроизводителя. К 2022 году её оклад с надбавками составил около ста тысяч.
Кроме того, Катерина в прошлом году вдруг начала замещать диспетчеров, которые уходили в отпуск, массово болели и вообще всячески старались отлынивать от работы. Она вставала на их место, и в среднем эта подработка давала ей ещё тридцать тысяч в месяц.
В этом году с диспетчерами всё устаканилось, но новая беда свалилась на наш дом: начали болеть и так же уходить в отпуска все два наших дворника. И Катя подменяла их, не жалея здоровья и личного времени.
– Катерина, – попросил я её, – напишите, пожалуйста, объяснительные по каждому факту получения вами денег за подработку и укажите, кто физически выполнял эту работу.
– У меня нет времени, – ответила мне бухгалтер.
– Котят раздаёте? – поинтересовался я.
– Их раздали в хорошие руки, через «Авито», – пояснила Катя. – Сейчас отчёт надо составлять, поэтому нет времени. Могу к следующему четвергу написать обо всех эпизодах. Через неделю.
– Хорошо, – сказал я, – приготовьте объяснительные к четвергу. А пока я объявляю вам выговор и снятие стимулирующей надбавки к зарплате за нарушение финансовой отчётности.
– Это всё? – спросила бухгалтер.
– Нет, не всё, – ответил я. – Предлагаю вам, Катерина, написать заявление по собственному желанию.
– А если не по собственному, то по статье уволите? – поинтересовалась она.
– Я вас не могу уволить, полномочий таких нет, – сообщил я. – Но вот попросить соответствующие службы проверить вашу деятельность вполне мне по силам. На мой взгляд, тут как минимум административка, а как максимум – реальный срок. Поэтому дружеский совет: давайте без шума и пыли вы уйдёте сама.
– Я подумаю, – ответила Катя и принялась составлять квартальный отчёт.
Мне не понравился тон, каким общалась со мной эта, на первый взгляд, хрупкая женщина. Ох как не понравился. Поэтому вечером, а точнее, уже ночью, когда домашние все уснули, я спустился вниз, в диспетчерскую. Дежурила Любочка – плотно сбитая высокая женщина, старше меня лет на пятнадцать.
– Скажите, Люба, – начал я, – а Катерина в прошлом году часто за диспетчеров смены сидела?
– Ни разу, – ответила та.
– А покажете мне наше хозяйство? – попросил я.
– Покажу, – согласилась Любочка, – всё равно у меня сейчас обход будет.
И мы пошли с ней осматривать подвальные помещения нашего пятиподъездного многоквартирного дома в Кунцево. Прошлись по подземному паркингу вдоль ряда спящих машин и повернули за угол. За нами увязалась чёрная кошка с зелёными глазами. Когда мы останавливались, кошка тоже замирала, садилась на задние лапы и старалась заглянуть мне в глаза.
– Чувствует начальство, – усмехнулась женщина. – У неё недавно котят отобрали. Она сидела несколько дней в углу, а теперь вот вас увидела и вылезла.
– Нет у меня твоих деток, – сказал я кошке и добавил, обращаясь к Любе: – А вот это что за дверь?
– Мастерская, – ответила она. – Тут у нас обитают электрик, сантехник и ещё кто-то.
– Ключи есть? – спросил я.
– А тут всё открыто, – доложила Любочка. – Ключи раньше были у нас, да все брали и не отдавали. Так что двери теперь открыты.
Мы зашли в мастерскую. Чего в ней только не было! И ящик, где лежали бутылки с растворителем, и чьи-то портянки, и части спиленных ножек от стульев, и огромные берёзовые веники, сваленные в кучу. Всё это было покрыто толстым слоем пыли и грязи.
Вышли оттуда и направились к следующей двери.
– Кладовка, – произнесла Люба.
Это была огромная комната, в дальнем углу которой были сложены чьи-то колёса от автомобиля «Порше», а остальное пространство занимали такие же берёзовые веники.
– А зачем нам столько веников? – уточнил я.
– Двор мести, – подумав, ответила женщина. – Их Катя закупила года три назад, а они никак не заканчиваются.
– Мяу, – подтвердила плетущаяся за нами кошка.
В других помещениях были обнаружены два дивана, обёрнутые в плёнку, несколько коробок с ламинатом, ещё один комплект колёс, но уже от «мерседеса», и огромное количество веников. Веники были везде.
Мы поднялись наверх. Между первым и вторым подъездом я заметил неприкрытую дверь, из-за которой пробивался свет, и спросил:
– А тут что?
– А тут Саша живёт, – пояснила Любочка.
Я подошёл ближе к двери. Рядом с ней были приколочены полочки и крючочки, на которых что-то лежало и висело. Я постучал. Дверь открылась.
На пороге стоял Саша – небритый и заметно пьяный мужчина неопределённого возраста. За его спиной виднелась небольшая лачуга площадью четыре-пять квадратных метров, почти вся занятая разложенным диваном, на котором вповалку было набросано постельное бельё и грязные вещи. Пахло всё это, мягко говоря, очень даже скверно.
– У меня не убрано, – сказал Саша и икнул.
– Отдыхайте, отдыхайте, – ответил я и попятился.
Вонь из Сашиной каморки потихоньку выливалась наружу и заполняла собой всё пространство. Мы с Любочкой вернулись в диспетчерскую.
– А второй дворник где живёт? – поинтересовался я, заранее зная ответ.
– В другой такой же комнатке, между четвёртым и пятым подъездом. Но у него почище. Он всё-таки женатый человек, – рассказала мне диспетчер.
– С ним жена живёт? – удивился я.
– Нет, – рассмеялась Люба. – Жена его в Узбекистане. Раз в год приезжает, на пару недель. А так он один. Очень трудолюбивый и отзывчивый парень. Катя к нему хорошо относится.
– Катю надо увольнять, – задумчиво проговорил я, – и людей из этих клетушек убирать. У нас крепостное право давным-давно отменили.
– Конечно, не моё дело, но это Катя вас хочет уволить, – почему-то шёпотом сообщила Любочка.
– Меня? – удивился я. – Но меня невозможно уволить. Меня можно только снять с председательства. И сделать это может общее собрание дома. Я на выборной должности.
– Я не знаю, на какой вы должности, – продолжила женщина, – но Катя сегодня весь день обзванивала жильцов нашего дома и рассказывала, какой вы плохой.
– Да пусть обзванивает, – усмехнулся я. – Кто она такая? Наёмный рабочий. Бухгалтер. Вероятнее всего, вороватый и глупый.
Но я зря недооценил Катерину Кошкоедову. Зря.
Она действительно обзвонила многих жильцов. Мало того, она связалась по телефону с бывшим управляющим, который в это время отдыхал в Таиланде, и тот помог своей подельнице: обзвонил оставшихся собственников, чьих номеров у Кати не было.
В общем, за выходные ненавидеть меня от всего сердца стал весь дом, кроме Жанны, которая как раз в пятницу улетела куда-то в Гималаи чистить карму или что-то ещё.
Наденька Дурова добавила меня в общедомовой чат в «Телеграме», где я узнал о себе много нового. Самыми безобидными высказываниями были слова «хам», «идиот» и «самодур».
А потом мне объявили, что 30 марта состоится расширенное заседание правления ТСЖ, где я должен буду отчитаться о проделанной работе и где планируется избрать нового председателя. Ревизор даже написал на моё имя заявление и вручил его мне собственноручно.
– У нас заседание назначено на 20 апреля, – напомнил я. – Переносить не вижу причин. Тем более Жанны нет. Она высоко в горах. Даже связаться с нами не сможет.
– Народ настаивает, – сказал ревизор. – Вы должны провести заседание.
– Я никому ничего не должен, – ответил я. – Но если народ настаивает, то давайте соберёмся, поговорим. Неофициально. Право назначать заседание правления принадлежит мне, и я его назначил на двадцатое. А так пошуметь, конечно же, пошумим. Чего не пошуметь-то? Может, я чего неправильно делаю, может, вы, а может, мы вместе.
Утром 30 марта, в четверг, я пришёл в диспетчерскую и попросил у Кати объяснительные.
– Я их не написала, – ответила она, – я на собрании всё скажу.
– Вы подчиняетесь мне, а не собранию, – заметил я, – поэтому объявляю вам строгий выговор с занесением. Вы не исполняете свои прямые обязанности.
Бухгалтер хотела что-то сказать, но не успела. В кабинет ворвался человек в костюме и утащил меня во двор.
– Меня зовут Александр, – представился он. – Я юрист по образованию и живу в этом доме с самого начала. Тут чёрт-те что творится. Воруют со времён стройки. Вы обратили внимание, что лифт не в гараж идёт, а только на первый этаж?
– Украли? – спросил я.
– А то, – задорно улыбнулся Александр. – И не только лифт. Но не это главное. Публика тут небедная живёт. Они все в основном на госслужбе работали, и поэтому думают, что всё само собой появляется. А дом обветшал. Надо хотя бы фасад покрасить. Надо в порядок двор привести. У нас тут были такие клумбы, такие клумбы...
– А от меня вы что хотите? – осторожно уточнил я.
– Боритесь! – воодушевлённо сказал юрист. – Надо перетрясти это сонное царство, иначе дом загнётся.
– А вы не хотите перетрясти? – поинтересовался я. – Например, вместо меня побыть председателем.
– Времени нет, у меня работа, – Александр сжал мою руку в районе локтя. – А тут времени много надо. И сил.
– И нервов, – добавил я и тоже пожал его локоть.
В три часа дня, как по мановению волшебной палочки, весь подъезд оказался заставлен стульями. Откуда они появились, неизвестно. Может, их прятали в зарослях берёзовых веников? Ещё откуда-то и стол притащили. Я уселся за него, обвёл взглядом сидевших напротив меня людей и сказал:
– Здравствуйте, товарищи!
Жильцы нескладно меня поприветствовали. Из знакомых мне лиц были только члены правления и Татьяна Ильинична (соседка с пятого этажа).
Затем к столу подошёл Кац, сел рядом со мной и начал:
– Открываем расширенное заседание правления нашего дорогого ТСЖ. На повестке один вопрос – переизбрание нашего председателя, который грубо нарушает наш замечательный Устав.
– А в чём именно заключается нарушение Устава? – поинтересовался я. – Ничего не нарушал. Вы всё врёте.
– Не перебивайте меня! – завизжал Самуил Иванович. – Хам и выскочка! Я старше вас, а вы меня перебиваете! Я никогда не вру!
– Молчу, молчу, – я достал из кармана смартфон, убрал звук и стал просматривать новости, вполуха слушая, о чём вещает Кац.
А говорил он о том, что я внедрился в роль председателя для того, чтобы погубить наш дом и потом перепродать его управляющей компании «Жилищник», и что моя задача – уволить всех преданных сотрудников, выгнав их из служебных помещений, которые они занимают много лет.
– А вы были в этих так называемых служебных помещениях? – я на минуту оторвался от смартфона.
– Не был, – отозвался Самуил Иванович, – но это неважно. Потом схожу, посмотрю. Тут главное то, что вы их увольняете, а увольнять вы не имеете права. Это прерогатива правления.
– Никого я не собирался увольнять, – сказал я, возвращаясь к смартфону. – Врёте вы всё.
– Ещё раз скажете, что я вру, я вам по лицу дам! – завёлся Кац. – Негодяй! Я по лицу больно дам, несмотря на разницу в возрасте!
Народ на стульях зашумел.
– Прекратите его провоцировать! – закричала Татьяна Ильинична. – Вы и есть настоящий хам. А ещё председатель...
– У нас разница не только в возрасте, но и в весовых категориях, – проворчал я. – Продолжайте, правдоборец вы наш.
И Кац продолжил: про бедную Катю, которая жизнь положила на служение дому; про дворников, которым нравится жить в служебных квартирах, и они плачут от того, что их выгоняют на улицу; про то, что охрана собирается в полном составе уволиться, так как невозможно терпеть вот такое.
Когда Самуил Иванович иссяк, слово взял я. Рассказал о вениках в подвале; о комнатушках без удобств для крепостных дворников; о финансовых махинациях бухгалтера; о том, что через год нам надо где-то брать сорок миллионов на лифтовое оборудование; о том, что штат и фонд заработной платы раздуты, а деньги тратятся бездумно на чёрт знает что; о том, что нет таких простых вещей, как должностные обязанности. Но лишь к концу своего доклада я понял, что делаю это зря. Меня никто не слушал. Скорее, всё уже давно решено.
Потом выступила Катя. Она трагическим голосом рассказала, что я преследую её, придираюсь по каждому пустяку, будто я груб, невоспитан и угрожаю ей следователем. В завершение своего выступления она попыталась заплакать, но почему-то это у неё не получилось. Видимо, от волнения.
Говорившие после неё люди отмечали Катин вклад в развитие дома и её заслуги, а некоторые даже предложили поощрить её премией. Лишь один Александр встал на мою защиту.
Через полтора часа все устали от речей, а у меня села батарейка на смартфоне. Тогда я сказал:
– Я за должность не держусь. Но пусть мне кто-нибудь объяснит, в чём заключаются грубые нарушения Устава с моей стороны?
– Он издевается над нами! – закричал Кац. – Да он просто издевается! Давайте его переизберём!
– Давайте, но только 20 апреля на очередном заседании правления ТСЖ, – заявил я. – Я даже сам сложу полномочия. Мне это председательство и даром не нужно.
– Правильно, не сдавайтесь! – крикнул мне откуда-то с задних рядов Александр.
– А давайте сейчас проведём собрание? – предложила скромно сидевшая в уголочке Дурова. – Чего ждать-то? Всё равно нас будет трое против двух. И народ вот на нашей стороне. Чего ждать?
– Действительно, чего ждать? – подумав, согласился я. – Заседание правления объявляю открытым. Кто за то, чтобы освободить Фёдорова Вадима Николаевича от должности председателя ТСЖ? Прошу голосовать только членов правления.
Я посмотрел на поднятые три руки. Поднял и свою.
– Принято единогласно, – сказал я.
– А с какой формулировкой? – спросил внезапно притихший Кац.
– Разочарование в людях, – произнёс я.
– Так некорректно, – заметил Брызглов. – Давайте другое. Например, из-за высокой загруженности и в связи со здоровьем.
– Давайте, – согласился я, после чего поднялся и ушёл к себе в квартиру.
– Ну что? – спросила меня жена. – Как прошло?
– Я изнутри увидел, как происходят цветные революции, – ответил я, обнимая любимую. – В общем, свергли меня в связи с пошатнувшимся здоровьем и очень высокой загруженностью.
– Ну и хорошо, – обрадовалась жена. – Вот и отлично. Зачем тебе это? Всё равно никто спасибо не скажет. А ты последнюю неделю спать плохо стал, хмурый, на детей вон кричишь. Кушать будешь? Я суп сварила с фрикадельками. Очень вкусно. Мама меня похвалила. Будешь?
– Буду, – сказал я. – Пусть сами дальше в демократов играют, без меня. Я и до этого не любил демократию, а теперь и подавно.
И я принялся с аппетитом есть суп.
 

[Ratatosk 2,844]

47 минут назад, Шестой сказал:

Ограничение свободы

Это не причина а следствие 

Как у людей с психическими отклонениями их ограничивают в действиях. Причина - психологическое расстройство ))

 

[Шестой 54]

Сам дурак )

[Ratatosk 2,844]

Я вовсе не тебя имел ввиду. Привёл как пример.

[Шестой 54]

Продолжение

Уйдя с должности председателя ТСЖ, я продолжил свою прежнюю жизнь, уже не беспокоясь о нашем доме: проблемы фасада и лифтового хозяйства стали мне неинтересны.

С толку меня сбила Надя Дурова. Сначала она добавила меня в общедомовой чат. Я тут же отписался. Потом добавила в чат правления дома. Я тоже отписался. Тогда она позвонила мне и спросила:

– Вадим Николаевич, а почему вы не хотите участвовать в жизни дома?

– Я уже не председатель, – ответил я. – Я, конечно, слежу за жизнью дома, но участвовать в склоках нет никакого желания.

– Но вы же член правления, – вкрадчиво сообщила Надя. – Из правления-то вас никто не увольнял.

– Я даже как член правления не обязан присутствовать в чате, – огрызнулся я. – Чего я там забыл?

– Самуил Иванович, как только стал председателем, каждый день про вас гадости пишет в чате, – горячо заговорила Дурова. – Я раньше была против вас. Но тут Кац перебарщивает. Поставьте его на место. Я вам скриншоты скину, чтобы вы видели.

– Не надо, – запротестовал я, но собеседница уже повесила трубку.

Она действительно прислала мне выдержки из переписки в чате, где новый председатель называл меня преступником и радовался, что благодаря его усилиям удалось предотвратить катастрофу. В дальнейшем Надя взяла за правило каждые два дня присылать мне скриншоты, большинство из которых я даже не читал.

И тут в нашей семье случился грипп. Эту заразу принёс из детского садика Сашка. Затем от него заразилась Аля, а потом вирусы достигли и меня, зацепив заодно приходившую навестить больных внучат тёщу.

Мы с Сашкой как настоящие мужчины лежали на диване и стонали, всем своим видом выражая, что в любой момент можем умереть от коварного гриппа. Женская половина семьи нас успокаивала и поила тёплым чаем с алтайским мёдом.

Когда мёд вместе с антибиотиками начал оказывать своё лечебное действие, я перебрался с дивана в свой кабинет, поближе к компьютеру. Почитав «Пикабу» и новости о грядущем общемировом кризисе, я решил прибраться и разложить валявшиеся где только можно бумаги и документы.

В середине своей уборки я нашёл папку с названием «ТСЖ». Полистал её. Из папки выпали небольшие прямоугольные листочки. Это были приходные ордера за этот и за прошлый годы, оплата за консьержа.

Я сгрёб в кучу разлетевшиеся листки и хотел засунуть их обратно в папку, но вдруг остановился. Я точно помнил, что в нашем ТСЖ таких должностей не было и что в фонде заработной платы ничего подобного не значилось.

Я позвонил Дуровой и поинтересовался насчёт консьержей.

– Так они наличными за свою работу получают, – ответила та. – Мы скидываемся всем подъездом. Катя деньги от нас принимает и потом передаёт их бабушкам. Эти суммы через ТСЖ не проходят.

– Точно не проходят? – спросил я, разглядывая лежащие передо мной корешки к расходным ордерам с синеющей на них печатью ТСЖ.

– Точно, – подтвердила Надя. – Консьержам платят сами жильцы, через Катю.

Я её поблагодарил и тут же позвонил своей любимой тёще:

– Муся, вот когда ты с нами жила, пока у тебя ремонт в квартире был, ты сдружилась с одной бабушкой, что в подъезде сидела. Можешь у неё кое-что спросить?

– Конечно, – ответила тёща. – Для тебя – всё что угодно.

– Выясни, сколько она получала за работу консьержа в нашем подъезде, – попросил я.

Муся исполнила мою просьбу и вечером того же дня дала мне ответ, что консьержи в нашем доме получали тысячу рублей за смену.

Я сделал ещё один звонок – Александру, живущему в последнем подъезде, где было не десять квартир, как у нас, а двадцать. Так вот он в месяц платил по три тысячи рублей, а я платил четыре.

Дальше была простая арифметика. С трёх подъездов Катя имела ежемесячно по сто двадцать тысяч рублей и с двух крайних – ещё сто двадцать. Итого двести сорок тысяч рублей. Пять консьержей за месяц в качестве зарплаты получали от неё сто пятьдесят тысяч рублей. Причём получали наличными – без вычетов налогов, без росписей в ведомости и прочего. Через руки Кошкоедовой только по консьержам проходило почти три миллиона рублей в год.

Единственными документами, подтверждающими эту аферу, были квитанции с печатью ТСЖ. Я посмотрел на лежащий передо мной листок с цифрами и прошептал:

– Она дура, сказочная дура.

Я отложил листок в сторону, пододвинул клавиатуру и быстренько нащёлкал заявление на имя главбуха нашего ТСЖ с просьбой вернуть мне сорок тысяч рублей, уплаченных ранее в качестве платы за консьержа. Отпечатал его в двух экземплярах и спустился вниз, в диспетчерскую.

Там, развалясь в кресле, сидел Кац собственной персоной. Став председателем правления, он приходил в диспетчерскую к девяти утра и до самого вечера пил чай, рассказывая Кате, управляющему и диспетчерам истории из своей жизни, поучая всех уму-разуму. Досталось и мне от него. 

– Вот вы за то, чтобы везде была законность и порядок, – обращаясь ко мне, начал Кац, похлёбывая из стакана круто заваренный чай. – А ведь в России никогда так не жили и жить не будут. Всегда кто-то мог нарушать, а кто-то не смел.

– Здравствуйте, товарищи, – сказал я и протянул заявления Катерине. – Зарегистрируйте. И поставьте входящий номер на моём экземпляре тоже. Я его заберу.

Между тем Самуил Иванович продолжал:

– Я когда был молодой, ещё моложе вас, со мной один случай произошёл. Еду я в субботу (а дело было за Рублёвкой), вдруг меня обгоняет «мерседес» и по встречке шпарит дальше. Я подумал, что так можно, и тоже по встречке, вслед за ним. А за поворотом меня гаишник останавливает и штрафует. Я ему говорю, что вот передо мной же «мерс» по встречке ехал, и никто его не остановил. А он мне отвечает, что этот «мерседес» может по встречке ездить, номера у него какие-то особенные.

– Вы это мне зачем рассказываете? – перебил я словоохотливого Каца.

– Затем, чтобы вы поняли, что в России есть закон и есть люди, которые над законом, – нравоучительно ответил мне Самуил Иванович.

– Из вашего рассказа я понял только то, что вы на пустом месте получили штраф, – усмехнулся я.

В это время Катя зарегистрировала во входящих моё заявление и, успев его прочитать, хотела было что-то сказать:

– Так это...

– Мне некогда, – я выхватил из её рук свой экземпляр. – Дадите мне ответ. А я болею, нехорошо мне.

– Чем болеете? – участливо спросил Кац.

– Подозрение на коронавирус, – буркнул я, направляясь к выходу.

Самуил Иванович закашлялся и пролил на себя из кружки горячий чай. Затем он вскочил и, стаскивая с себя пиджак, закричал:

– Вы серьёзно?!

– Да пошутил я, пошутил, – ответил я, стоя в дверях. – Результаты на ковид отрицательные. Это всего лишь приступ туберкулёза, который я получил на урановых рудниках в Чехии.

Не успел я подняться к себе в квартиру, как зазвонил телефон. Из трубки мне сказали:

– Здравствуйте, это вас из диспетчерской беспокоят. Вы не могли бы к нам подойти?

– Я был у вас несколько минут назад, – произнёс я. – Что-то срочное? Пожар? Наводнение? Эпидемия ящура?

– Нет, – ответила трубка, – с вами хочет побеседовать Самуил Иванович.

– О, у него появился личный секретарь? Растёт наш старикан, растёт, – рассмеялся я. – К сожалению, я не могу сейчас подойти. Если надо, пусть позвонит. Мой номер у него есть.

Я повесил трубку. Из кухни выглянула жена Леночка и подозрительно спросила:

– Что происходит? Чего у тебя такая счастливая и загадочная физиономия?

– Сегодня самый лучший день, пусть реет знамя над полками. Сегодня самый лучший день, сегодня битва с дураками, – фальшиво пропел я.

– И кто у нас сегодня дураки? – поинтересовалась она.

– Наше ТСЖ, – отрапортовал я.

– Ты же говорил, что ТСЖ тебя не интересует и чтобы они сами разбирались со всем, – укоризненно сказала жена.

– А чего они дразнятся? – протянул я. – В общедомовом чате уже который день мои косточки моют. А я натура ранимая. Меня хвалить надо, а не ругать.

И, будто в подтверждение моих слов, пришло сообщение от Дуровой со скриншотом страницы чата, где Кац демонстрировал моё заявление и поливал меня на чём свет стоит.

Ответ на своё заявление я получил на следующий день. Бумажку мне принесла диспетчер.

– Вам хоть доплачивают за подработку письмоносцами? – спросил я, подписывая второй экземпляр ответа.

– Нет, – коротко произнесла женщина.

– А чай-то председатель с собой приносит или ваш хлебает? – продолжал интересоваться я.

– Мы его своим угощаем, нам чая не жалко для начальства, – ответила диспетчер.

– И это правильно, – похвалил я её. – Вы ему покрепче заваривайте. Пусть привыкает к чифирчику.

– Вадим Николаевич, а правда, что вы туберкулёзом болеете? – уточнила женщина.

– Неправда, – сказал я. – От туберкулёза меня вылечили в Марокко, но при лечении в свою очередь заразили тропической лихорадкой. Точнее, её разновидностью. Болезнь очень редкая, названа по имени открывшего её доктора – шараповка. Был такой хирург – Владимир Иванович Шарапов. Может, слышали? Страшная болезнь. Как увижу, что кто-то ворует или обманывает людей, так меня сразу шарашить и колотить начинает, пятнами покрываюсь и потею страшно. Но что примечательно, температура остаётся тридцать шесть и шесть.

Диспетчер посмотрела на меня дикими глазами и бочком выскользнула за дверь. А я надел очки и прочитал то, что мне прислала Кошкоедова. В ответе она сообщала мне, что, согласно должностным инструкциям, не обязана обеспечивать функционирование службы консьержей и отвечать за оказанные ими услуги.

– Ну вот, – рассмеялся я, – деньги берёт, а отвечать за услуги не хочет.

Тут же, не отходя от компьютера, я написал претензию всё с той же просьбой вернуть мне деньги, приплюсовав к ранее заявленной сумме ещё десять тысяч за моральные страдания.

Претензию я отнёс в диспетчерскую через пару дней. За это время я дополнил её ссылками на законы, подзаконные акты и подобные случаи из судебной практики. Так что вся претензия теперь занимала целых шесть страниц. Кошкоедова поставила на моём экземпляре входящий номер и вернула его мне. Я подмигнул ей и поднялся в свою квартиру. Ждать ответа нужно было десять дней, как и положено по закону.

Но через два дня у нас состоялось запланированное ранее заседание правления ТСЖ, о котором я как-то позабыл. Снять с должности председателя меня сняли, но в правлении я всё-таки остался. Так что пришлось идти совещаться со своими коллегами по управлению нашим многоквартирным домом.

На собрании присутствовали все пять членов правления, ревизор и управляющий. Кошкоедовой почему-то не было. Управляющий рассказал нам о текущих делах. Мы порассуждали об особенностях ремонта стилобата в российских условиях и о необходимости срочно отреставрировать обветшавшие элементы декора на крыше здания, которые могут упасть на головы доверчивых жильцов.

– Ну вот и всё, повестка дня исчерпана, – подвёл итоги собрания Кац.

– Позвольте, а как же раздел «Разное»? – подал я голос из продавленного и провонявшего табаком кресла Катерины.

– У вас есть что сказать? – скривился, как от зубной боли, Самуил Иванович. – Говорите.

– Я хотел бы поговорить о нашем главном бухгалтере Екатерине Кошкоедовой, – негромко и размеренно начал я. – Точнее, о том, что она подворовывает у ТСЖ деньги.

– Ничего она не ворует! – перебил меня Кац. – Мы уже всё проверили. Всё нормально.

– Попрошу меня не перебивать, – сказал я. – Это же не майдан на Крещатике, в конце концов.

– Дайте человеку сказать, – поддержала меня Жанна, недавно вернувшаяся из отпуска. – Что за манера –навязывать всем свою волю?

И я, благодарно кивнув Жанне, продолжил:

– В общем, в прошлом году Катерина, и так имевшая дополнительно полставки делопроизводителя, в нарушение действующего законодательства оформляла себе подработку диспетчером. Как при этом она умудрялась сутки работать диспетчером, бухгалтером и делопроизводителем, одному богу известно. И в месяц она имела дополнительно около тридцатки за диспетчеров. В новом, двадцать третьем, году с диспетчерами было покончено, и Кошкоедова взялась подменять дворников, примерно на такую же сумму. При этом ни дворником, ни диспетчером Катя фактически не работала.

– Она передавала деньги людям, которые за неё работали, – подала голос Дурова. – Я сама проверяла.

– Я бы всё-таки попросил меня не перебивать, – продолжил я всё так же размеренно. – Кроме этого, я обнаружил, что на протяжении нескольких лет при оплате услуг консьержей Катерина выдавала квитанции к приходным ордерам с печатью ТСЖ. Причём эти деньги в кассе не учитывались, так как консьержей в ТСЖ нет и никогда, по бумагам, не было.

– И в чём тут криминал? – завёлся Кац. – Что вы нам голову морочите? Претензии тут пишете, в суд грозитесь подать. Вы же знаете, что консьержам жильцы платят напрямую. Просто Катя это всё курировала на общественных началах. В чём криминал?

– В чём? – удивился я. – Криминал в том, что главный бухгалтер выдавала финансовые документы со своей подписью и печатью ТСЖ на услуги, которые ТСЖ не производились. Криминал в том, что шестнадцать бабушек-консьержек не платили налоги с доходов за свою работу. Криминал в том, что своими действиями Кошкоедова подставляла ТСЖ.

– Это не уголовное дело, – буркнул ревизор. – Это мелкое финансовое нарушение.

– Да ерунда всё это! – поддержал его Кац. – Люди просили бумажки с подтверждением об оплате. Она людям их давала. Ничего страшного. У вас всё?

– А этого мало? – вопросом на вопрос ответил я.

– У меня ещё есть факты, – сказала Жанна. – Так что это не всё. Это только начало.

– А нельзя побыстрее? – попросил молчавший до этого Брызглов. – Мне на дачу надо. У меня там баня стынет.

– Я коротенько, я быстро, – брюнетка сделала паузу и продолжила: – В прошлый раз, когда бывший председатель попросил Катю  расписать бюджет нашей ТСЖ, я обратила внимание, что на канцелярские товары тратится двадцать тысяч в месяц. Двадцать!

– А это разве много? – уточнил ревизор.

– Это безумно много, – ответила Жанна. – На двадцать тысяч бумагой и скрепками можно снабдить десять таких ТСЖ, как наше. Но не это главное. Вся канцелярка покупается в одной и той же фирме.

– И что? – подал голос Кац. – Это преступление?

– Не перебивайте меня, – голос бизнес-леди затвердел, в нём почувствовался металл. – В общем, я позвонила в эту фирму, тем более что в ней работают мои знакомые, и сказала, что канцелярию теперь буду закупать я вместо Кошкоедовой. Я попросила уточнить условия закупок, и мне без проблем ответили. Значит, я делаю закупки на сумму не менее двадцати тысяч рублей в месяц и получаю на свой личный счёт откат в десять процентов.

– Вы тут из-за каких-то двухсот рублей тратите наше время? Вы серьёзно? Из-за двухсот рублей? –удивлённо воскликнула Дурова.

– Не двести, а две тысячи, – поправил я её. – Хорошие деньги. Тут пара тысяч, там пара тысяч. Зато теперь понятно, почему у нас весь подвал берёзовыми вениками забит.

– Да что вы привязались к этим веникам?! – закричал Кац. – Никуда они не денутся, эти веники.

– Веники, веники... – застонал Иван Иванович. – У меня баня стынет, а вы тут про веники.

– Давайте отпустим товарища в баню, – предложил я. – Чего он мается?

– Мы бы давно уже все ушли, но вы вот вечно с какими-то глупостями встреваете! – опять закричал Самуил Иванович. – Чего вы пристали к нашему главному бухгалтеру?!

– Она деньги ворует у ТСЖ, – устало ответил я. – А я не люблю, когда у меня кто-то что-то ворует. Я лучше сам эти деньги на какое-нибудь благое дело пожертвую.

– Ну, взяла она двести рублей, делов-то! – перебила меня Дурова. – Ничего страшного, не обеднеем. Что вы бедную девушку терроризируете?

– А вы чего к ней так прикипели? – задал я встречный вопрос. – Этих Кошкоедовых пруд пруди. Свистни –и за гораздо меньшие деньги будут бухгалтерией заниматься, а не чёрт-те чем.

– Да Катя у нас уже девять лет, – вставил Брызглов. – Она всегда тут. Мы с ней чай пили не один раз. Она очень хороший человек.

– Хороший человек откаты не получает, – заметила Жанна. – Нет такой профессии – «хороший человек». Есть профессия «бухгалтер». А у Катерины вашей косяк на косяке с точки зрения бухгалтерии.

– Вадим Николаевич, а чего вы-то к Кате привязались? – спросила меня Надя. – У вас что-то личное? Чего вы добиваетесь? Заняться, что ли, нечем?

– Ничего личного, – ответил я. – А добиваюсь одного: чтобы Кошкоедова была уволена. Как только она покинет стены нашего гостеприимного дома, я отстану от вас.

– Вы нас шантажируете? – ахнул Самуил Иванович.

– Это деловое предложение, – улыбнувшись, ответил я. – К тому же у меня на вашу Катерину есть куча бумаг. Покрывая её шалости, вы становитесь соучастниками её преступлений.

– Вы понимаете, что, если вы начнёте какие-то действия против Кати, вы станете изгоем? – Наденька от волнения даже встала со стула.

– Изгоем? А в чём будет заключатся моё изгойство? – поинтересовался я.

– С вами никто из людей, живущих в нашем доме, разговаривать и здороваться не будет, – высокопарно ответила Дурова и плюхнулась обратно на стул. Тот жалобно скрипнул.

– Да я как-то переживу, что кто-то со мной здороваться не будет, – рассмеялся я. – У меня кроме вас есть люди, с которыми я общаюсь и которые мне рады. Вы скажите, моё предложение принимается или нет?

– Нет! – ответил Кац и хлопнул кулаком по столу. – А будете продолжать, мы тоже вас шантажировать начнём!

– Чем? – развеселился я.

Настроение круто повышалось.

– Найдём чем, – пообещал Самуил Иванович. – На этом заседание нашего правления считаю закрытым.

– Ну наконец-то, – Брызглов вскочил со своего места и, чуть не сбив попавшуюся на его пути Наденьку, ринулся на выход.

– С лёгким паром! – крикнул я ему вслед.

– Идите к чёрту! – послышалось в ответ.

– До свидания, товарищи, – сказал я остальным. – Приятно было с вами пообщаться. Как говорится, до новых встреч!

И я пошёл домой есть пельмени.

– Как прошло? – спросила меня жена.

– Ожидаемо, – сообщил я. – Всем на всё плевать, но все жалуются, что живём плохо. А живём плохо, потому что всем на всё плевать.

– Но ты-то уже всё, не будешь больше в их дела встревать? – осторожно уточнила Леночка, пододвигая ко мне сметану. – У тебя и так дел полно, а тут эта Кошкоедова и компания. Только время на них тратить.

– Не знаю, не знаю, – ответил я. – Я же злопамятный, а тут о меня просто ноги вытерли. С одной стороны, гори оно всё синим пламенем. А с другой стороны, за державу обидно. В общем, я подумаю: зарывать топор войны или ещё повоевать с дураками.

И я, ловко подцепив пельмень вилкой, отправил его в рот.

[Шестой 54]

3 часть

 

Весна заканчивалась. Тёплая погода располагала к состоянию неги и лени. Не хотелось ни с кем сражаться и бороться, поэтому я ограничился тем, что принёс Кошкоедовой заявление, где просил предоставить мне документы бухгалтерского учёта за прошлый и нынешний годы. Однако документов я так и не увидел, а Катя, отработав две недели, уволилась и уехала за МКАД, в жилой район «Переделкино Ближнее», где только что приобрела квартирку.

Кац в домовом чате рвал и метал. Он призывал на мою голову всяческие беды и обвинял меня в том, что я затравил бедную девушку, которая верой и правдой служила нашему дому последние восемь лет.

Вместо Кошкоедовой на должность бухгалтера пришла Елена Сергеевна Суровкина – женщина лет шестидесяти с копной огненно-рыжих волос. В отличие от Катерины она работала всего три дня в неделю: по понедельникам, средам и пятницам. Но буквально на второй день своей трудовой деятельности, вникая в дела ТСЖ, она отложила в сторону компьютерную мышь, вышла из диспетчерской, закурила, глубоко затянулась и произнесла: «Это пи***ц, товарищи. Полный пи***ц!»

Выяснилось, что последние три года бухгалтерский учёт не вёлся. Отчёты сдавались, но это были цифры, взятые из пустоты, то есть из головы Кошкоедовой. Кроме того, обслуживающему персоналу, в первую очередь Кате, ежемесячно выплачивались премии. Так, в январе этого года она получила сто тысяч в качестве новогоднего подарка.

Но главное было не это. Всплыла афера с беспроцентным кредитом, который ТСЖ получило от Иноземцева (одного из жильцов дома) для ремонта стилобата. В договоре чёрным по белому было напечатано, что кредит беспроцентный, но по устной договорённости между Кошкоедовой и данным жильцом ТСЖ должно было выплачивать ему семь процентов годовых. Однако вместо выплат процентов Катя согласилась не брать с Иноземцева квартплату, и поэтому он с начала действия договора свою жилплощадь не оплачивал.

Узнав об этом, Кац запаниковал и назначил внеочередное собрание собственников дома. Там предполагалось заслушать доклады нового бухгалтера и председателя ТСЖ, обсудить вопрос о закрытии салона красоты, принадлежащего Жанне, и произвести перевыборы одного из членов правления.

На собрание пришло примерно столько же человек, сколько присутствовало и при моём свержении в конце марта. Да и люди были почти всё те же. Битый час в красках, с заламыванием рук и трагическими взвизгиваниями, Кац говорил о коварной Кошкоедовой и о том, как она подставила ТСЖ. В итоге получалось, будто это именно он её уволил.

– Так а что с договором? – поинтересовался кто-то из присутствующих. – Что в результате решили?

Самуил Иванович набрал в лёгкие побольше воздуха и в течение получаса живописно рассказывал, как он вначале не хотел, но потом всё-таки созвонился с Иноземцевым и выдвинул ему ультиматум, что тот начинает платить за квартиру, а о процентах по кредиту забывает.

– Выходит, вы кинули человека? – спросил жилец, задавший вопрос о договоре.

– Выходит, что кинули, – устало кивнул Кац. – Иноземцев расстроился, но в итоге согласился с моими требованиями.

– Ну как тут не расстраиваться? – подал я голос со своего места. – Хотел на налогах сэкономить, а тут обломали по полной.

– Я вам права говорить не давал! – закричал Самуил Иванович. – Кстати, следующий вопрос – это выведение из членов правления Фёдорова и выборы другого человека вместо него.

– Так это меня из правления выводят? – изумился я и добавил: – Товарищи, ну это уже перебор. Буквально два месяца назад меня из председателей убрали, а теперь и из правления. Побойтесь Бога! Ну нельзя же так часто человека свергать. Это негуманно.

Народ загалдел. Почему-то многие думали, что Кац хотел сам уйти из председателей, а тут оказалось, что никуда уходить он и не собирался.

– Вы пропускаете заседания правления! Вы прогульщик! – закричал он мне.

– Я болел вирусной инфекцией и тоской по Родине, – огрызнулся я.

– Вы же и так на Родине, – удивилась сидевшая рядом со мной блондинка.

– Поэтому и тоскую, – пояснил я.

– А второй раз почему вы на заседание не пришли? – возмущался Самуил Иванович. – Один раз болели, а второй раз чего?

– Я был на Большой Лубянке, дом двадцать, – ответил я. – У меня там была встреча.

– Мне этот адрес ни о чём не говорит, – Кац стукнул кулаком по столу. – Перестаньте нас дурачить!

– Это адрес Федеральной Службы Безопасности, – негромко сказал всё тот же жилец.

– Здравствуйте, коллега, – помахал я ему рукой. Он мило улыбнулся мне в ответ.

Все как-то вдруг успокоились и решили мой вывод из членов правления даже не рассматривать, а перешли к вопросу о салоне Жанны.

– Клиентки проникают в него со стороны двора, – начал рассказывать уже заметно уставший Самуил Иванович. – И некоторые жильцы недовольны тем, что эти женщины вместо посещения салона красоты ходят по двору, курят и разговаривают по телефону.

– Кто именно недоволен? – перебила его Жанна. – Фамилии у этих недовольных есть?

– Есть, но мы вам их не дадим. Эти собственники квартир нашего дома пожелали остаться неизвестными, – внезапно оживился Кац. – Предлагаю закрыть проход клиенток салона через двор.

– Тогда я вместо него открою винный магазин или рюмочную! – рассвирепела Жанна. – От этих ресничек и ногтей всё равно прибыли мало, а вот от алкоголя, говорят, очень хорошие доходы можно иметь.

Народ опять зашумел. Одни поддерживали Жанну, другие – Самуила Ивановича. Я дождался, когда шум немного стих, поднялся со своего места и крикнул:

– Правильное решение, товарищ Кац! Совершенно с вами согласен!

Голоса смолкли. Кац, склонив голову набок, смотрел с недоверием в мою сторону. Жанна, открыв рот от изумления, тоже уставилась на меня. Я продолжал:

– Надо закрыть проход через двор этим очень симпатичным женщинам. Нечего им тут шастать. Закрыть и не пускать! А когда закроем, Жанна подаст на ТСЖ в суд, и мы вместо платы за воду и тепло будем выплачивать ей неустойку. ТСЖ наше обанкротится, и кто-то наконец наведёт здесь порядок.

Самуил Иванович сплюнул и негромко выругался. Жанна и ещё несколько человек захлопали. Я поклонился и уселся на своё место. После недолгих дебатов, больше похожих на перебранку, данный вопрос решили не рассматривать и на голосование не ставить.

Пришла очередь выступать нашему новому главному бухгалтеру. Елена Сергеевна встала и, немного волнуясь, поведала нам то, о чём я говорил ещё в марте: всё плохо, фонд заработной платы завышен, деньги тратятся бесконтрольно. В конце своей речи она добавила:

– Кроме этого, в нарушение закона, работникам ТСЖ выплачивались премии. Так, Кошкоедова каждый год получала по сто тысяч рублей, а за организацию общего собрания – двадцать тысяч.

– Фантастика, – прошептал я. – Мало того что она народ взбаламутила, чтобы меня с должности председателя сняли, так она ещё за это и деньги получила.

Кто-то из присутствующих спросил Суровкину, не много ли квартплаты мы платим.

– Я бы не сказала, что много, – задумчиво произнесла Елена Сергеевна. – Вы тратите не много, а безумно много. Я такие цифры в первый раз за свою практику вижу.

– На этом наше собрание считаю закрытым, – перебил её Кац. – Всем большое спасибо, что собрались!

Народ загалдел и потянулся к выходу. Во дворе я попрощался с Жанной и другими знакомыми жильцами. Уже будучи у подъезда, я услышал, что меня окликнул Самуил Иванович. Подойдя ко мне, он сказал:

– Нам надо поговорить. По душам.

– Я сейчас не могу. Мне надо выпить, и желательно водки, – ответил я.

– А я вот не могу выпить. У меня печень больная, – погрустнел Кац. – Только боржоми.

– Везёт вам, вы не пьёте. Да вам это уже и не надо, – вздохнул я. – А мне приходится пить, чтобы не сойти с ума в этом бардаке.

– Что вы имеете в виду? – насторожился Самуил Иванович.

– Ну как же, – подмигнул я ему, – помните, у Цоя? «Мама, мы все тяжело больны. Мама, мы все сошли с ума».

– Да при чём тут какой-то Цой? – поморщился Кац. – Надо поговорить. Давайте завтра, после обеда.

– Хорошо, – ответил я и пошёл домой пить чешскую грушовицу.

На следующий день, как и договаривались, мы встретились с Самуилом Ивановичем в диспетчерской. Он строго посмотрел на сотрудницу, которая сидела у телефона, после чего та понимающе кивнула и вышла. «Будет серьёзный разговор», – подумал я.

Но в следующие полчаса говорил один лишь Кац. Он рассказал о строительстве и истории дома, о всех бывших председателях правления, о более или менее значимых проведённых здесь ремонтах. Прервать этот словесный понос удалось только тогда, когда он захотел пить и, налив из кулера прохладной воды, на секунду замолчал. Я посмотрел на часы и задумчиво произнёс:

– Мне детей кормить надо.

– Чем? – оторвался от стаканчика Самуил Иванович.

– Грудью, – пошутил я. – Большое спасибо за подробную информацию о нашем доме, хотя она мне и не нужна. Вы меня зачем звали-то?

– Да я вас позвал вот зачем, – он вытер мокрые губы рукавом пиджака и отставил стакан в сторону. – В общем, вы своими фельетонами обидели всё правление. Нам-то с Брызгловым всё равно, мы мужчины, а вот Наденька Дурова очень переживает по этому поводу.

– Сила писательского искусства и заключается в том, чтобы люди переживали, – глубокомысленно сказал я. – Однако то, что написано пером, не вырубишь топором.

– Не в этом дело, я не про топор сейчас, – скривился Кац. – Следующее заседание у нас будет в августе. Я думаю, что вам стоит извиниться перед членами правления. Я в этот момент могу выйти в коридор, чтобы вас не смущать. Вы извинитесь, а я за дверью подожду и потом войду.

Он замолчал, ожидая моего ответа. Молчал и я, глядя на него. У этого 76-летнего мужчины было некрасивое одутловатое лицо, на котором отпечаталась вся его жизнь, мясистые губы и нос с торчащими из обеих ноздрей волосами. Вскоре он спросил:

– Ну, что скажете?

– А вы не хотите передо мной извиниться? – в свою очередь поинтересовался я.

– А мне-то за что извиняться? – совершенно искренне удивился собеседник.

– Да вы в домовом чате как только меня не оскорбляли, какими только эпитетами не награждали! – усмехнулся я.

– Вы всё выдумываете, – ответил Самуил Иванович. – Ничего я не писал. И члены правления тоже.

– Ага, – кивнул я. – А не эти ли милые члены правления с подачи Кошкоедовой устроили мне травлю? Вы на предыдущем собрании обещали мне лицо набить, а та же Дурова обвинила меня в желании развала ТСЖ.

– Не было этого, – упрямо повторил Кац.

На мгновенье мне показалось, что передо мной стоит не старик, а трёхлетний избалованный мальчик. Я сказал:

– Я хотел бы получить кассовый отчёт и выписки из банка за январь этого года, ну и тот самый беспроцентный договор с Иноземцевым.

– Нет, ничего я вам не дам, – тут же сообщил Самуил Иванович.

– Почему? Вы же сами мне написали официальный ответ, что я могу ознакомиться с документацией по ТСЖ в любое удобное время, – напомнил я.

– Потому что там конфиденциальная информация, там данные людей, – ответил Кац.

– Очень интересно... – протянул я. – Тогда я завтра официально сделаю запрос Елене Сергеевне о том, что хотел бы получить интересующую меня информацию и готов подписать документ о неразглашении.

– Пишите на имя главного бухгалтера Коротколапова Ивана Самуиловича, – глядя куда-то в сторону, сказал Кац. – Но я предупреждаю: по закону, мы ваше заявление будем рассматривать тридцать дней.

– А кто такой Коротколапов? – удивился я.

– Это племянник Елены Сергеевны. Он у нас оформлен главбухом, – пояснил собеседник.

– А почему она сама не оформлена надлежащим образом? – поинтересовался я, испытывая странное чувство дежавю.

– Она на пенсии, – снисходительно сообщил Самуил Иванович. – Чтобы ей пенсию не уменьшили, вместо неё числится племянник.

– То есть Суровкина, по сути, посторонний человек в ТСЖ, имеет бесконтрольный доступ к конфиденциальной информации, а я, член правления, не имею? – потрясённо произнёс я.

– Я вам ничего не дам, и не просите, – поджав свои мясистые губы, прошипел Кац. – Вы лучше подумайте о том, чтобы извиниться перед членами правления. Вам с ними жить в одном доме.

– Мама, мы все тяжело больны. Мама, мы все сошли с ума, – фальшиво пропел я и пошёл домой.

Там я спросил у любимой жены:

– У нас грушовица ещё осталась?

– Нет, ты вчера всё выпил, – ответила Леночка и добавила: – Ты ещё хотел за водкой сходить, но уснул.

– Устал, вот и уснул, – я достал из кухонного шкафа кружку и налил в неё заварку. – Обойдусь безалкогольными напитками.

Мы сели на кухне и принялись чаёвничать. Дети в гостиной смотрели мультики.

– Как прошёл разговор с нынешним председателем? – поинтересовалась жена.

– В тёплой и дружественной обстановке, – доложил я. – По результатам разговора я понял несколько важных вещей.

– Каких? – спросила Леночка.

– Самое главное, я понял, почему в России так много пьют, – сообщил я. – Потому что на трезвую голову весь этот сюр принять очень сложно.

Я рассказал жене о нашем разговоре с Кацем.

– Коротколапов? – переспросила она.

– Коротколапов, – подтвердил я.

– Интересно, а какая будет фамилия у следующего главбуха? – задумчиво произнесла Леночка. – Но ничего, скоро узнаем.

– А с чего ты взяла, что следующий главбух будет скоро? – уточнил я. – Вон Кошкоедова восемь лет продержалась.

– Я тебя знаю, – рассмеялась жена. – Я тебя очень хорошо знаю.

[Шестой 54]

А вот и четвёртая часть, в которой в художественной форме рассказано, почему мне впаяли полтора года ограничения свободы )

 Председатель-4

Заседание правления было назначено на 17 августа. Как обычно, в диспетчерской. Примерно полчаса Кац рассказывал, как начисляется коммунальная плата. Потом ещё столько же длился разговор о том, как правильно отремонтировать облупленный фасад здания. Тут я отложил смартфон и принялся слушать. Дело в том, что после дождей у меня отсырела стена в гостиной. То же самое произошло ещё в нескольких квартирах. Создавалось впечатление, что стены дома сделаны из картона.

Самуил Иванович со знанием дела рассказывал о цементе и красках, сыпал терминами и названиями строительных материалов. 

– Я уже и со знакомыми строителями договорился, – сообщил он. – Есть у меня одна бригада из Дагестана. Дорого берут, но зато качественно делают.

– Так когда начнём ремонт? – первой не выдержала Жанна.

– У нас денег на это нет, – вздохнул Кац, – нам до конца года кредит надо отдать.

– А чего мы тогда всё это обсуждаем? – подал я голос из своего угла.

– А вы, Фёдоров, совсем ничего не делаете! Совсем ничего! – внезапно завёлся Самуил Иванович. – Только сидите и в телефон пялитесь!

– А давайте ему задание дадим, и пусть покажет, что он умеет, – предложил Брызглов.

– Давайте. Я, как пионер, всегда готов к трудным и ответственным заданиям, – откликнулся я.

– Напишите правила прохода и проезда по двору дома, – сказал Иван Иванович, – а то у нас там шастают все кому не лень.

– Это камень в мой огород? – вспыхнула Жанна.

– Напишу я вам эти правила, не переживайте, – согласился я. – К следующему нашему заседанию всё будет в лучшем виде.

– Вот так и напишем в протоколе: «Поручить Фёдорову составить правила», – хищно улыбнулся Кац.

– Составлю, – подтвердил я. – Но раз уж речь зашла о проезде по двору, то не могли бы вы, глубокоуважаемый пан председатель, рассказать, почему с владельцев припаркованных на ночь во дворе автомобилей собираются деньги, которые к тому же не проводятся через кассу, как я понял.

– Собирать деньги с ночующих автомобилей было решено на общем собрании несколько лет назад, –вздохнув, ответил Самуил Иванович. – Да, деньги не учитываются в кассе, но они служат для различных дел, где нужна наличность.

– А сколько денег собрано с начала года? Сколько и на что использовано? – поинтересовался я.

– Немного, там копейки, – пояснил Кац. – Тысяч двадцать в месяц.

– А куда потрачены? – допытывался я.

– Насос для канализации надо было купить, – принялся перечислять Самуил Иванович. – Так он тысяч шестьдесят стоит, а мы его наличными за пятнадцать взяли.

– А происхождением насоса не интересовались? – вкрадчиво спросил я.

– Нам насос нужен, а не его происхождение, – огрызнулся Кац.

– Сорок тыщ «Маяку» заплатили, – напомнил ему Брызглов.

– Что за «Маяк»? – удивился я.

– Компания-монополист, которая обеспечивает теплоснабжение нашего дома, – охотно пояснил Иван Иванович. – Каждую осень надо проходить проверку, иначе наш дом не подключат к отоплению.

– А нельзя было оплатить её услуги безналом? Зачем огород городить? – уточнил я. – В то время, когда космические корабли бороздят небо...

– Это не самому «Маяку», – перебил меня Брызглов, – это инженеру, который за наш дом отвечает и акт готовности к зиме подписывает.

– Взятка, что ли? – сообразил я.

– Да, взятка, – подтвердил мою догадку Кац. – Мы дали её, чтобы наши жильцы зимой не замёрзли.

– Взятка? Вы серьёзно? Я не сплю? – ошарашенно повторял я. – Вы так спокойно об этом говорите... Жанна, ущипните меня, но только не больно.

– Все дают, все, – принялся просвещать меня Брызглов. – Если не дашь, то тепла не получишь. Поэтому все платят, все дают. И мы не исключение.

– Но это же взятка... – попробовал возразить я. – Вы незаконно собираете деньги с жильцов и даёте их в качестве взятки. Это совсем уже...

– У меня времени мало, – прервала меня Наденька Дурова. – Я предлагаю перейти к последнему вопросу нашей повестки – «Разное». Так вот, я предлагаю выразить Фёдорову недоверие. Кто за?

– В каком смысле недоверие? – удивилась Жанна.

– В прямом! – огрызнулась Надежда. – Фёдоров только и делает, что устраивает скандалы на ровном месте и никакой работы не ведёт. То одно ему не так, то другое. Предлагаю выразить недоверие. Я за.

И Дурова протянула свою прелестную ручку вверх.

– Я тоже за, – поддержал её Кац.

Брызглов воздержался. Жанна и я были против. Однако Самуил Иванович сказал:

– Мой голос решающий. Правление выражает своё недоверие гражданину Фёдорову.

– Я даже не знаю, как теперь смогу жить с этим клеймом, – всхлипнул я.

– Вот! Он опять паясничает! – завопил внезапно рассвирепевший Кац. – Я вас вообще больше не буду на заседания звать! Мы вас не будем приглашать!

– Как это? Я же член, – иронизировал я. – Как же вы без меня будете? Как вы без члена сможете проводить заседания правления?

– Выйдите из помещения! Оно не ваше! – Самуил Иванович затряс головой, из его рта полетели брызги.

– Между прочим, это общедомовая территория. С чего это вы меня отсюда выгоняете? – возразил я.

– Выйдите! – продолжал орать Кац.

– Охрану позовите, – посоветовал я. – Пусть они меня торжественно вынесут из помещения диспетчерской.

– Прекратите! – закричала Жанна. – Что вы тут балаган устроили?

– Я вообще никого не трогаю, – ответил я. – Это вот некоторые нервные граждане то свергают меня, то недоверие выражают. Я боюсь, что в следующий раз меня расстреляют.

– Вы негодяй, – сказал внезапно успокоившийся Самуил Иванович.

– А вы взяткодатель и самодур, – улыбнулся я ему.

– Прекратите лыбиться! – крикнула Дурова. – Постоянно со своей улыбочкой! Смотреть тошно!

– Я долго жил на Западе, а там все друг другу улыбаются, как придурки. Я ещё не привык скалить зубы и кричать на собеседников, но я работаю над этим, – пояснил я.

– Всё! – Кац стукнул ладонью по столу. – Заседание правления ТСЖ «Ротонда» объявляю закрытым. Все свободны.

Я встал и поднялся к себе в квартиру.

– Ну что у вас там нового? – спросила меня жена.

– Взятки дают деньгами, незаконно полученными с жителей дома, – задумчиво произнёс я. – Строителей своих хотят нанять для ремонта фасада. Дорого, но зато там все свои.

– У нас наконец-то дом отремонтируют? – обрадовалась Леночка.

– Нет. На ремонт нет денег, – ответил я. – Но они обсуждают, что если бы деньги были, то они бы фасад отремонтировали. Час обсуждали, как было бы хорошо, если бы имелись деньги.

– Тебе не надоело сражаться с ветряными мельницами? Может, хватит? – жена подошла и потрепала меня по седой голове.

– Да тут я сражаюсь даже не с мельницами, а с их тенью, – я сел на диван и потянулся. – А ведь я сюда не сражаться приехал, а жить. И да, мне всё это надоело. К тому же меня, в связи с утратой доверия, решили не пускать на заседания.

– Вот и не ходи, – посоветовала Леночка. – Два часа там чёрт-те о чём говорите, а толку никакого. Лучше бы с детьми погулять сходил.

– Вот и не пойду, – ответил я. – То есть с детьми пойду гулять, а в правление ни ногой. Только нервы себе мотать. Тем более меня туда и звать уже не будут. Тема с председательством закрыта навсегда и бесповоротно.

Но одна пословица гласит: «Человек предполагает, а Бог располагает».

Спустя полторы недели я шёл по двору нашего облупившегося дома и никого не трогал. Вдруг мне преградил путь какой-то мужчина: выше меня на голову, с заметным пивным животиком, всклокоченными волосами и небритой физиономией. Он сказал:

– Здравствуйте, Вадим. А я вас по фотографии узнал. Меня зовут Андрей.

– Очень приятно, – я протянул ему руку. – Вадим Фёдоров. Рад знакомству.

– Я из шестьдесят седьмой квартиры. Моя фамилия Дуриков, – пожав мою руку, продолжил собеседник.

– Очень приятно, – повторил я.

Возникла неловкая пауза. Я хотел уже пойти дальше, но мужчина внезапно заговорил, дыхнув на меня перегаром:

– Я тебе морду набью, мудила.

– За что? – поинтересовался я.

– Ты мою жену обидел. Ты про неё похабный рассказ написал.

– А как её зовут? – уточнил я.

– Надечка Дурова, – ответил Андрей. – Она даже плакала, когда твоё говно читала. И за это я тебе по морде дам.

Он вынул из кармана пачку сигарет. Грязно матерясь, попытался достать одну, но она упала на асфальт. За ней полетела вторая.

– А почему у вас с женой фамилии разные? – спросил я.

– Она оставила себе девичью, – пояснил Дуриков, роняя третью сигарету. – Но дети записаны на мою.

– Понятно, – кивнул я, развернулся и пошёл прочь.

– Стой! Стоять, я сказал! – раздался крик за моей спиной.

Я остановился. Повернулся. Андрей всё-таки достал одну из сигарет, засунул её себе в рот и продолжал орать:

– Иди сюда! Я кому сказал? Иди сюда!

– Зачем? – крикнул я в ответ.

– У тебя зажигалка есть? Моя что-то не зажигается, – спокойно произнёс Дуриков.

– Я не курю, – ответил я.

– Иди сюда, скотина! Иди сюда, сволочь! Я тебе морду набью! – вновь перешёл на крик мужчина.

– Вам надо, вот вы и идите, – сказал я и прибавил, когда тот, продолжая материться, приблизился ко мне: – Бейте.

– Нет, я тебя бить не буду. Я тебя убью, – подумав, сообщил Андрей.

– Хорошо, – поморщился я, – только убивайте быстрее, а то я есть хочу. Меня обед дома ждёт, а я тут время на вас трачу.

– Я убью тебя, скотина! – гаркнул тот мне в ухо. – Бить не буду, потому что тебе шестьдесят лет, а я стариков не бью.

– Вообще-то, мне всего пятьдесят шесть, – обиделся я.

– А мне сорок! И я убью тебя, гада, – сообщил Дуриков и разразился длинной тирадой, состоящей из междометий и матерных слов.

– Хорошо, – сказал я и, достав из кармана смартфон, уточнил: – А не могли бы вы всё это на камеру мне сказать? Про возраст и про убийство стариков.

– Сука, – мужчина покосился на телефон, развернулся и быстро пошёл в сторону ворот.

– Куда же вы? – закричал я. – Не надо скромничать! Расскажите всю правду на камеру!

Но тот, внезапно потеряв ко мне всякий интерес, уже скрылся за углом дома.

А я поехал в местное отделение МВД, где заполнил бланки заявления и объяснительной. Дежурный их внимательно прочитал и спросил:

– Так из-за чего он вас грохнуть-то хочет?

– Из-за литературы. Я написал произведение, и оно так сильно тронуло гражданина Дурикова, что он решил меня убить, – скромно пояснил я.

– Типа Моцарта и Сальери, что ли? – пошутил дежурный.

– Не, у тех пацанов тёрки из-за музыки были, а у нас чисто литературная тема. Из-за фельетона. Хотя хрен редьки не слаще. Примете меры?

– Конечно, примем, – кивнул дежурный. – Вот вам квитанция, что заявление подано. Всего хорошего!

– И вам не кашлять, – поблагодарил я его и отправился домой.

Прошло два дня. В пятницу вечером, ровно в 21:10, я сел в свой автомобиль, припаркованный у дома, завёл двигатель и тут же услышал глухой удар по машине со стороны пассажира. Это был Дуриков.

Я вылез, достал смартфон и включил камеру. Андрей, шатаясь, приблизился ко мне с вопросом:

– Снимаешь?

– Снимаю, – кивнул я.

– Снимай-снимай, собачка. Тяф-тяф, сучка. Ты моя сучка, – сказал Дуриков и навалился на меня своим пивным пузом, видимо, намереваясь раздавить о мою же машину.

Я оттолкнул его. Он возмутился:

– Ты чего толкаешься?

– Отойди от моего автомобиля, – попросил я.

Но пьяный мужчина опять навалился на меня и, давя своим животом, произнёс:

– Ударь меня. Ну, ударь меня.

– Да не буду я тебя бить, – сказал я, одной рукой держа камеру, а другой отталкивая одуревшего от водки соседа. – Отойди от меня и от моей машины.

– Китайское говно, – прокомментировал Дуриков, кивая на моё авто. – И ты говно.

Он принялся обсуждать меня и моих родственников, вставляя через каждое не совсем приличное слово ещё более неприличное.

Когда мне это надоело, я развернулся и быстро пошёл в диспетчерскую, благо находилась она в десяти шагах от моей машины. Там было тепло и уютно. За столом сидела дородная Раиса Григорьевна, старший диспетчер. На столе был разложен ужин этой могучей женщины: палка колбасы, половина буханки белого хлеба, шмат сала граммов на двести и зелень в отдельной тарелочке.

– Вызовите полицию, – попросил я её.

– Так у вас же свой телефон есть, – возразила она.

– Он занят. Я на него снимаю Дурикова из шестьдесят седьмой квартиры. Он тут дебоширит, – пояснил я.

В этот момент в диспетчерскую ворвался пьяный сосед по дому и закричал:

– Ты куда от меня убегаешь, сучка моя? Тут тебе не Чехия! Это Россия! Тебя в Чехии, наверное, иммигранты пялили? Его иммигранты пялили.

Глаза Раисы Григорьевны стали круглыми от изумления.

– Прекратите говорить гадости, – попросил я его. – Я всё снимаю на видео. Вы представьте, если это увидят ваши дети. Да и женщина среди нас, хоть бы её постеснялись.

– А чего прислугу стесняться? – рассмеялся Дуриков. – Дам ей денег, она раком станет и лаять начнёт. Тяф-тяф!

– Вызовите полицию, – попросил я ещё раз потерявшую дар речи женщину.

Повернувшись к ней, я увидел, что на столе между колбасой и хлебом лежит большой кухонный нож, которым до этого Раиса Григорьевна нарезала себе ужин. «Сейчас Дуриков увидит этот нож, схватит его и зарежет меня», – пронеслось у меня в мозгу. Я застыл, как парализованный, глядя на ножик, и именно в этот момент пропустил первый удар.

Дуриков, устав материться и паясничать, врезал мне в левый висок. Я отлетел к стене, выронив телефон. Второй удар я заблокировал и ударил в ответ. Попал дебоширу в нос, из которого широким веером по комнате разбрызгалась кровь.

Раиса Григорьевна взвизгнула и ласточкой выпорхнула за дверь.

Дуриков взревел и ринулся на меня. Я же пригнулся и всем корпусом врезался в его пивной живот, стараясь вытолкать соперника из диспетчерской в коридор, подальше от стола с ножом. И мне это удалось. Правда, в процессе борьбы пьяный сосед стянул с меня куртку и майку. Он запнулся, пятясь назад, и грохнулся в коридоре на пол, держа в руках мою одежду. Пока он сражался с ней, я забрался на него, сел на грудь, ногами зажал его руки и заорал:

– Вызовите полицию!

– Слезь с меня, – пискнул где-то внизу соперник.

– Вызовите полицию! – опять крикнул я и несколько раз ударил Дурикова по бицепсам, отбивая у него желание колотить меня по телу.

Из-под головы соседа стала растекаться лужица крови.

– Вызовите полицию и скорую! – вопил я.

Дверь отворилась, и на пороге возник охранник. За ним маячила Наденька Дурова, стараясь разглядеть, что творится в этом тёмном коридоре.

– Что вы тут делаете? – ошарашенно спросил охранник.

– Звёзды разглядываем, – огрызнулся я. – Жаль, небо тучами заволокло.

– Я убью тебя, сука! – заорал Дуриков.

Раздался грохот. Это упала в обморок Надя. Потом прибежали какие-то люди. Я отпустил дебошира и сам вызвал полицию и скорую помощь.

– Скорая для скольких человек? – спросили меня по телефону.

– Для двух, – ответил я, разглядывая свой неестественно изогнутый мизинец на правой руке.

Потом я поднялся домой, умылся и надел чистую майку. Коротенько рассказал жене, что произошло, и посмотрел в окно. Дуриков с окровавленным лицом бегал по двору с лопатой, крича, что он полковник ФСБ и всех поубивает, а кого не поубивает, того купит, потому что у него много денег. Следом за ним бегала Дурова и уговаривала мужа отдать лопату дворнику.

– А говорили, что у нас приличный дом, – сказала мне Леночка.

– Люди склонны врать. Все врут. Ещё доктор Хаус об этом говорил, – ответил я.

Приехала полиция. Я спустился вниз.

– Сержант Орлов, – представился дэпээсник. – Что тут у вас произошло?

Я рассказал о происшествии. Меня посадили в машину и отвезли в отделение МВД «Кунцево».

– Ах ты мразь такая! Человеку башку в двух местах пробил! Сядешь у нас! И надолго! – наорала на меня с порога дежурная – тощая, как таранка, дама с куцыми чёрными волосами, майор полиции.

Я мило улыбнулся беснующейся фурии и попросил бланки. Написал заявление и объяснительную, сфотографировал их на смартфон и сел в предбаннике, нервно озираясь на открытую дверь в обезьянник. Было холодно и неуютно. Стало болеть всё тело, особенно те места, по которым прошлись кулаки Дурикова.

Через час приехал следователь – мужчина средних лет, одетый в гражданское. Он представился:

– Старший лейтенант Уткин. Пойдёмте, я возьму у вас показания.

Мы поднялись на второй или третий этаж. Сели за стол. Уткин подвинул ко мне несколько бланков и сказал, зевая:

– Вот тут и тут распишитесь, чтобы время не терять. Я потом заполню. А вы сейчас домой поедете.

Я взял ручку, повертел ею в руке и произнёс:

– Как-то в детстве один мальчик подписал чистые бланки, а на следующий день катался на велосипеде и упал.

– И чё? – спросил следователь.

– Упал и сломал себе шею. Хрясь! И пополам. Его мать так рыдала, так рыдала. Просто выла. Жуткое зрелище! – глядя прямо в глаза Уткину, сказал я.

– Ладно, – следователь подвинул бланки к себе, – тогда сначала заполним. Кстати, какими видами спорта занимаетесь?

– Третий юношеский у меня, – скромно сообщил я. – Правда, давно это было. Ещё в прошлом веке.

– Бокс? Самбо? Карате? – заинтересовался Уткин.

– Третий юношеский по гимнастике, – ответил я, – а в последнее время даже в спортзал не хожу. Как дети родились, не до спортзала стало.

Следователь кивнул и стал записывать мои показания. Я прочитал и расписался. Мы спустились вниз. Он сдал меня дежурной и куда-то убежал.

В предбаннике сидел изрядно помятый парнишка лет двадцати пяти, одетый в спортивный костюм и грязные кеды. На его лице красовались синяки и кровоподтёки.

– Добрый вечер, – сказал я ему. – А вас-то за что загребли?

– Да по дурости, – объяснил парень. – У меня был пистолет-зажигалка. Я им местных гопников попугал, а они ментов вызвали.

– Гопники? В Кунцево? – удивился я. – А мне говорили, что это самый приличный район в Москве.

– Все кругом врут, – потрогав вздувшуюся шишку на лбу, ответил незнакомец.

– Это я уже понял, – произнёс я и присел рядом с ним.

– А тебя... то есть вас за что? – спросил товарищ по несчастью.

– Да я эфэсбэшнику голову проломил. Его увезли в реанимацию, а меня – на нары.

– Ого, – парнишка аж привстал от удивления, потом пожал мне руку и сел обратно. – Уважаю. А за что пробили-то?

– Не могу об этом говорить, подписку давал, – вздохнул я.

В это время из дежурки выглянула черноволосая дама и, разглядывая какие-то бумаги, спросила:

– Фёдоров, а где ты был до прошлого года? У нас на тебя вообще никаких данных нет.

– Последние двадцать три года я проживал в Чешской Республике, – ответил я.

– Ага, – кивнула дежурная и скрылась за дверью.

– Фёдоров, может, поможешь мне? – подёргал меня за рукав парень. – Скажешь, что делать, а? Ты крутой, я смотрю. А я в «Вагнере» был. Недолго, полгода воевал. А тут что-то переклинило на гражданке. Кругом одни пидоры. С меня стакан, если чё. А?

Я внимательно посмотрел на него и спросил:

– Голова кружится? Такое впечатление, что тебя по асфальту мордой вниз волокли.

– Не, не кружится, но болит здорово, – ответил незнакомец. – Я убегать от ментов стал, но они быстро бегают и меня догнали. Не стали стрелять.

– Тогда зови дежурную и говори, что тебе требуется медицинская помощь, что тебя тошнит и кружится голова, – проинструктировал я.

Парень так и сделал. Скорая приехала быстро. Его осмотрели и забрали в больницу с подозрением на сотрясение мозга. А я остался один.

Примерно в два часа ночи в отделении появился офицер в сопровождении следователя Уткина. Выслушал доклад дежурной, подошёл ко мне и представился:

– Заместитель начальника подполковник Пичугин. Что тут у вас произошло?

– У нас произошёл спор на литературную тему, который закончился мордобитием, – ответил я.

– Уже интересно, – склонив голову набок, сказал он. – Что-то кому-то в творчестве Пушкина не понравилось?

– Да бог с вами! Пушкин – наше всё. Он всем нравится, – я махнул рукой и рассказал о том, что произошло со мной во дворе дома и в диспетчерской.

Подполковник меня внимательно выслушал, отошёл с Уткиным в сторону и произнёс:

– Вроде адекватный.

Следователь что-то зашептал ему в ответ. Я расслышал только фразы «отказался подписывать» и «подозрительно спокойный». Пичугин строго посмотрел на меня и вышел. Судя по всему, он отправился домой, потому что я его больше никогда не видел. Затем ушёл и Уткин, на прощанье махнув мне рукой.

Я подошёл к стеклянной перегородке, отделяющей предбанник от дежурки, и постучал.

– Чего тебе? – спросила дежурная.

– Тётенька, а когда я домой поеду? – спросил я.

– Какая я тебе тётенька? – взорвалась дама. – Я майор полиции.

– Но вы-то мне не представились, хотя и обязаны, – огрызнулся я. – Вон ваш начальник представился. Так когда отпустите?

– Майор полиции Курощупова, – процедила дежурная. – От начальства дано указание задержать тебя на ночь.

– За что? – искренне удивился я.

– Имеем законное право задержать до 48 часов, – отрезала Курощупова. – Так что готовься. Сейчас подобью дела и отведу тебя в камеру.

– Да я в одной майке! – возмутился я. – Дайте телефон жене позвонить. Я и так весь продрог.

– Я тебя сейчас до трусов раздену и в камеру запущу! Ишь, нежный какой выискался! – заорала женщина.

– Да раздевайте! Хоть до трусов, хоть без трусов! Испугала ежа голой задницей! – психанул я. – Дайте телефон, сатрапы!

Я стянул майку, обнажив свои татуировки.

– Красиво. И что примечательно, ни одной криминальной татухи, – отметил помощник дежурной, лысый прапорщик, до этого тихо сидевший в сторонке.

Телефон мне всё-таки дали. Я позвонил жене и попросил прислать мне с такси куртку, майку с длинным рукавом, тёплый свитер, еду и воду.

Такси приехало через пятнадцать минут. Кроме заказанных вещей и продуктов таксист привёз маленькую подушку. Прапорщик внимательно осмотрел её, но ничего не сказал.

Я переоделся, зашёл в камеру, лёг на нары и уснул, успев увидеть, как из-за решётки пробивается рассвет.

Курощупова разбудила меня в шесть утра, отдала вещи и протянула несколько листков бумаги. На них было написано, что я совершил административное правонарушение – «проявлял неуважение к обществу, а именно выражался грубой нецензурной бранью, на замечания граждан и сотрудников полиции не реагировал».

– Это вы меня с Дуриковым спутали, – сказал я, надевая на шею нательный крестик.

– Это твоё постановление. Подписывай давай, – майор сунула мне в руки авторучку. – Подписывай и домой поедешь.

– Если моё, то это клевета и фальсификация! Я вёл себя достойно, нецензурной бранью не выражался. Вызвал по телефону ваших сотрудников и оказывал им всяческое содействие, – возмутился я.

– Тогда я тебя сейчас на пятнадцать суток закрою! – раненой белугой взревела Курощупова. – Ты чего мне тут мозги трахаешь в такую рань? Я таких, как ты, уже двадцать лет на службе наблюдаю. Натворите делов, а потом невинными овцами прикидываетесь. Знаю я вас!

– Неправда, – вздохнул я, – я не все. Я у мамы такой единственный. Не обобщайте, пожалуйста.

– Возвращай вещи обратно! – продолжала реветь дама. – Я для него исключение делаю, а он, сволочь неблагодарная, мне тут комедию ломает. Готовься пятнадцать суток сидеть. Сдавай всё взад!

Я вздохнул, снял с себя крестик и часы, отдал всё дежурной и отправился обратно в камеру. Спать.

Через два часа меня опять разбудили. На этот раз это был помощник дежурного, лысый прапорщик. Он отдал мне мои вещи, протянул уже знакомые листы с постановлением и протоколом о правонарушении и, подав мне авторучку, сказал:

– Подпишите, что не согласны. Там штраф-то всего 500 рублей.

– Дело не в деньгах, а в принципе, – ответил я, размашисто выводя своим корявым почерком фразу «категорически не согласен».

– Всё, идите домой. Ваша жена всю ночь нам названивала. Достала всех, – усмехнулся прапорщик.

– Правда домой? – недоверчиво спросил я. – А то мне всю ночь рассказывали, что вот-вот пойду домой и баиньки, а в итоге я у вас в номерах заночевал.

– Правда, правда, – успокоил меня полицейский. – Сейчас без обмана.

Я взял свои вещи и вышел из отделения. Продевать шнурки в кроссовки было лень, а на штанах завязки ещё ночью срезала Курощупова. Я стоял в обуви без шнурков и в спадающих штанах и глядел в бездонное московское небо. Потом достал телефон и вызвал «Яндекс.Такси».

В ожидании машины позвонил домой. Трубку Леночка подняла сразу же. Я сообщил ей:

– Скоро буду. Пыток не было, но тело всё болит от их «перин». Спасибо за подушку.

– Я тебя люблю, – тихо ответила жена.

– А я тебя обожаю, – негромко ответил я, повесил трубку, сел в прибывшее такси и поехал к себе домой.

https://youtu.be/wb3iU8kSx-k?si=0ymKoZD89J3_fY63

https://youtu.be/8Knmsy-D9Vk?si=CKAm3CJtfBEXvPsw

 

Зеркала видео на VK

https://vk.com/video186480709_456239096

https://vk.com/video186480709_456239095

 

 

 

[GDV 10,494]

19 часов назад, Шестой сказал:

рассказано, почему мне впаяли полтора года ограничения свободы )

Нихрена себе история. А дальше что было?..